Князь Трубецкой

И что дальше? В настоящей истории, в той, которую он изучал, Трубецкой выжил, отделался легкими ранениями, закончил кампанию с орденами и в званиях… А что будет сейчас? Ведь реакции Трубецкого изменятся… И нет гарантии, что получится разминуться с пулей или ядром.

Трубецкой в той, прошлой, жизни никогда не считал себя трусом, да и не был трусом на самом деле, но это совсем разные смелости… смело прокрасться в лагерь террористов, сняв часового, и заложить мину под ящики с боеприпасами… или стоять в плотном строю под огнем пушек, видеть, как ядра скачут по земле, вздымая фонтаны земли, как прорубают просеки в этом самом строю – и не бежать, не кланяться пулям, идти, сжимая шпагу, навстречу частой линии штыков… Совсем другая смелость нужна.

– Ты убил его, Сергей Петрович. – Ротмистр укрыл Трубецкого принесенным плащом. – Весь затылок ему разбил, места живого нет…

– Хорошо, – сказал Трубецкой.

– Хорошо, – кивнул ротмистр. – А еще самогон в кружке остался, не поверишь. Я свечу зажег, капитана посмотрел, сержанта этого, потом глядь, а кружка стоит посреди этого разгрома… Не разбилась, а в ней – до половины сивухи.

Ротмистр осторожно разорвал рукав на рубашке Трубецкого, открыл раны, тонкой струйкой вылил на них самогон из кружки – князь застонал, дернулся, но руку не убрал.

– Молодец! Будто и не гвардеец вовсе, а даже наоборот – гусар! – похвалил ротмистр и допил остаток самогона из кружки.

– Будто в гвардии нет гусар… – сказал Трубецкой, когда ротмистр стал перевязывать его раны обрывками рубахи.

– Есть, только разве ж то гусары… – Чуев хмыкнул.

– Настоящие – только в Изюмском полку… – улыбнулся Трубецкой.

– Отчего же? Еще в Ахтырском немного, – ничуть не смутившись, сказал ротмистр. – Но ты прав, Сергей Петрович, настоящих гусар немного. Настоящий гусар – он…

Ротмистр пошевелил пальцами в воздухе, словно не мог подобрать нужного определения.

– Если гусар не убит до тридцати лет, то он не гусар, а дрянь, – сказал Трубецкой. – Вам сколько лет, Алексей Платонович?

– Тридцать два. И кто же это такую чушь, разрешите поинтересоваться, сказал?

– Француз. Кто говорит – генерал Лассаль, кто – маршал Ланн… Только Ланн вроде сказал, что дерьмо.

– Дурачье! А сами-то живы?

– Нет. Один погиб в тридцать четыре, другой в сорок.

– Я и говорю – дурачье! Храброго гусара бог хранит.