Дмитрюк. Художественная повесть

Мне про него Вовка рассказывал. Он его Дмитрюком называл, не иначе. Я это имя на всю жизнь запомнил. Со слов Вовки это было зло в человеческой оболочке. Страшные вещи творил и до, и вовремя лечения. Он был очень опасен, поэтому его в клетке днём держали. А ночью наручниками пристёгивали. Такие слухи были. Я знаю, что это он Вовку убил.

– Как убил? Он что, из клетки до него дотянулся?

– Нет, я уверен, что Дмитрюк его заставил поджечь себя, и смотрел на это, наслаждаясь. Он продолжал убивать, даже связанный.

– Ничего себе, вот это да.

Когда твоя следующая смена?

– Через три дня.

– Я буду ждать.

– И ещё, чтоб тебе было не страшно спать. В одну из следующих ночей после смерти Вовки, Дмитрюк исчез из спецблока. Просто растворился в воздухе, словно его и не было. Была тревога, перекрыты все дороги и вокзалы – впустую. Ни одежды, ни тела так и не нашли. Но это ещё не всё! Вместе с ним пропал без вести главврач нашей больницы Александр Валентинович. Был с утра на работе, и пропал. Так, до сих пор, столько лет прошло, считается без вести пропавшим.

– Офигеть! Вот это сюжет для книги. Я такое распишу.

– Давай, Ромка. Хороший ты парень, не играйся со злом. Три дня подожди, я много чего тебе расскажу!

3 глава

Следующий день, и тем более ночь, я весь извёлся.

После отбоя лежал и смотрел в окно на здание спецблока. Сколько там жутких историй и закованного в наручники больного зла. Неизлечимые, с которыми невозможно что-то сделать. А Петя? С Петей явно что-то не так, ведь он же вылечился или его оперировали, и получилось усыпить зло? Или зло затаилось и поджидает в засаде очередную жертву?

Я ждал разговора с санитаром Алексеем и делал первые записи.

Режим в нашей палате был обычный, и всё равно, вместо ручки мне выдали только стержень, но и его мне хватало. Тумбочки у нас никто не обыскивал, просто проверяли на обходе порядок и всё. Я выбрал себе свободную кровать возле входа, там, под потолком, горела лампочка, и при таком свете можно было писать ночью. Специально написал несколько стихов и показал на утреннем обходе Тамаре Наумовне. Она строго и ласково сказала:

– Стихи – это хорошая терапия. В стихах можно жить и любить. Пишите, я попрошу, чтобы вам не мешали.

Сама читать стихи не стала, и, слава богу, подумал я. Такого бреда я действительно ещё никогда не писал. С этого дня меня никто не дёргал ночью, если я что-то писал на своих листочках.

Я не шумел и никому не мешал, в отличии, например, от Богдана.