Сумрачный мир

Миша молча кивнул, и они пошли по тропинке к пролому в заборе. Первые сезоны после Сдвига, люди боялись и содержали забор в целостности, на зеленый сумрак, запирали ворота, даже делали ловушки.

На забор и ворота так никто и не нападал, а в ловушки попадались безобидные совы и гигантские улитки. А однажды в яму упал Гаврилыч и долго ругался на ехиатойском. Мужики, охочие до бранных слов, слушали с восхищением, чуть не конспектировали. Но после этого, ловушки убрали, Гаврилыча злить, себе дороже. С тех пор, забор не ремонтировали, наоборот, убрали несколько секций, чтобы в Поселок можно было зайти с разных сторон.

Сейчас они заходили с юга, раньше бы им пришлось топать в обход, главные ворота располагались на севере. Разумеется, после Сдвига, понятия юг и север, так же как день и ночь, были весьма условны. Но люди привыкли к таким обозначениям и перенесли их в сдвинутый мир.

Миша уловил запах печеного ерша и зашагал быстрее, как все мужчины, он любил поесть. Рита семенила следом, она любила погулять с мужем по окрестностям, но дома чувствовала себя гораздо комфортнее.

Она придумала для себя гадание, кто первый их встретит, так и дела дома пойдут. Рита надеялась, что их встретит Софи, она уже соскучилась по маленькой хохотушке, с очаровательными ямочками на щечках. Это бы означало, что в Поселке все в порядке. А вот если их будет встречать Повариха, то Софи и Брайан чего-то натворили и придется им делать выговор, разумеется, после того, как удастся их отыскать. Дети, не нарушали правила, не выходить без сопровождения из Поселка, но могли так запрятаться, что взрослому в голову не придет их там искать.

Рита считала себя хорошей матерью, хотя признавала свой слишком мягкий характер. Если Брайана она еще могла отчитать, то стоило Софи, заплакать и женщина была готова простить ей что угодно. Девочка, прекрасно это понимала и не стеснялась применять этот метод. Как всегда мысли о детях, вызывали у нее легкую, неосознанную улыбку.

Но их встретила не Софи и даже не Повариха.

– Привет, Гаврилыч! – поздоровался Миша. Вообще-то его звали по другому, но произнести его имя на ехиатойском, не вывихнув себе челюсть, не мог ни один человек.