Девятьсот восемьдесят восьмой

– Успокойся, Гридя, – замахал на него руками Мефодий. – Не видишь – человек пророчит? Ты не можешь сказать, что завтра в твоей жизни случится, так почему твердишь о том, чего не знаешь?

– А он, получается, знает? – продолжал возмущаться здоровяк. – Зачем нам слушать его?

– Затем, что всем любопытно, – рассудительно заметил сидевший в сторонке мужик с длинной окладистой бородой. – А кому не нравится – дверь всегда открыта. Ты хочешь на свежий воздух, Гридя? Никто тебя не держит.

– Нет, я еще не допил, – проворчал мужик и, замолчав, уставился в свою кружку.

– Вот и ладно, – улыбнулся бородач и кивнул Бала-мошке: – А ты продолжай, милый человек.

– Да я уже все. – Тот пожал плечами и попытался подняться, но зашатался и снова опустился на место. – Что-то я, кажется, немножко перебрал. Не встать…

– Все, мужики, сказок сегодня больше не будет. – Мефодий подхватил рассказчика, который уже готов был завалиться на бок, и постарался вернуть его в прежнее положение. – Наш пресноплюй, кажется, готов.

Собравшиеся разочарованно завздыхали, однако не стали настаивать на продолжении потехи – Баламошка то и дело клевал носом, и было ясно, что от него больше ничего путного не услышишь.

– Доведешь его до хаты? – Мужик, которого здесь, похоже, уважали, поднявшись с лавки, похлопал засыпающего сказочника по спине и вопросительно взглянул на Мефодия.

– Конечно, Михайло, не беспокойся, – отозвался тот со вздохом. – Мне не привыкать. Хорошо еще, что он щуплый. Представляешь, каково было бы его таскать, если бы он был как наш Гридя?

– И то верно…

Подхватив под руки то и дело норовящего соскользнуть на земляной пол Баламошку, мужик вывел его наружу и, шикнув на заворчавшую собачонку, потащил по направлению к небольшой избе с покосившимися стенами.

Пыхтя, он с удовольствием отметил про себя, что ночь выдалась лунная и было светло, почти как днем. Пнув калитку ногой, мужчина осуждающе поцокал языком: двор сказочника не производил впечатления ухоженного и мог принадлежать только такому мухоблуду, как его шатающийся спутник. Ограда держалась на честном слове, крыша избы прохудилась. Единственным участком, на который можно было смотреть без содрогания, были несколько грядок – к ним хозяин, похоже, относился с особым вниманием.

– Начнутся дожди – как жить-то будешь? – обратился он к Баламошке, опуская его на сооружение, на котором тот обычно спал.

И все же – странный он человек, подумал Мефодий, рассматривая скрепленные между собой лавки.