Северная Пальмира

Как же справиться со слепотою? Как отыскать предназначение, которое тебе неизвестно?

Завтра опять арена. Сколько раз ему снилось, что он вновь берет меч и выходит на круг золотого песка. И меч в руках боевой. И вот завтра кошмар станет реальностью. Но он почему-то не боится. Надо выдержать год. Не проиграть за год ни одного поединка. Элий был уверен, что сможет. Но откуда явилась такая уверенность – он не знал.

Квинт лежал очень тихо и смотрел в потолок. Даже дыхание у него было ровное, как у спящего. Но внутри все кипело.

Душа фрументария взбунтовалась. Все в нем кричало: «Нет!» Такое было с ним однажды – и тогда он восстал против Корнелия Икела. Теперь он не понимал и не принимал того, что творит Элий. Что они делают? Что ищут? Непонимание пугало его больше, чем противозаконные замыслы префекта претория когда-то.

– Зачем ты это сделал? – спросил наконец фрументарий. Элий не ответил, хотя слышал вопрос. – Зачем подался в гладиаторы?

– Не спрашивай – не отвечу. Скажу одно: это не прихоть.

Мог бы не говорить. Квинт и так знал, что не прихоть. Но лучше бы в самом деле прихоть… Да, лучше бы прихоть…

– А если тебя убьют? Оружие теперь на арене боевое.

– Значит, убьют. И не говори, по своему обыкновению, что я сошёл с ума.

Вместо ответа Квинт тяжело вздохнул.

«Надеюсь, что дело не кончится новым Нисибисом», – хотел сказать он, но не сказал ничего.

Сна по-прежнему не было.

– Знаешь что, Квинт, – сказал Элий, разглядывая облупленный потолок, на котором, как на поверхности воды, покачивалось жёлтое отражение фонаря.

 – Ты в самом деле разыщи Летицию.

– Так ты решил…

– Ничего я не решил, – оборвал его Элий. – Она беззащитна. Необыкновенно богата, молода и наивна. Хотя и гений. Наполовину. Она может стать добычей любого проходимца. Надо её разыскать…

Квинт сел на кровати.

– Элий! – Голос соглядатая изменился, сделался напряжённым и зазвенел. – Элий! – выкрикнул он, будто брёл наугад, и вокруг опять была пустыня. – Послушай, изгнание – страшная вещь.

То есть такое испытание, которое никому не удавалось вынести. Цицерон, покинув Рим, жаловался и стенал.

– Уж вряд ли Цицерон может служить примером стойкости, – улыбнулся Элий.

– А Овидий? Как он заискивал перед всеми, как умолял…

Элий тоже сел на ложе. Теперь они сидели друг против друга – господин и его фрументарий. Изгнанники. Отблеск уличного фонаря скользил по лицам. Элию казалось, что он читает ужас на дне зрачков Квинта.