Олимпиец

Марк ощущает, как волна жара накрывает его, не выдерживает термоизоляция скафандра, плавится на спине и плечах. Марк тыкается щитком гермошлема в песок. Все, конец… Сейчас скафандр расплавится и… И тут ощущает как что-то падает на него – похоже, что камни, но камни какие-то легкие. Он поднимает голову и видит, как робот-триарий кидает на него кубы замерзшего углекислого газа, они тут же испаряются, повсюду танцуют белые струйки газа.

«Этот человек взорвал сам себя. Он готов был умереть, лишь бы умерли мы…» – думает Марк, разглядывая оплавленный песок.

Сон прервался. Раздался требовательный вызов комустройства. Жаль! Что-то важное было еще потом. Что-то такое, что Марку надо было вспомнить обязательно, а он не успел.

Корвин хлопнул в ладоши, и шторы на окнах разошлись. Солнечный свет хлынул в комнату.

Загорелое тело Верджи на белых простынях выглядело ослепительно. Во сне она почему-то всегда сбрасывала одеяло. Они поженились три месяца назад, но Марк еще не мог привыкнуть к тому, что просыпается по утрам не один.

– Что случилось, дорогой? Неужели убийцы не могут подождать до утра? – пробормотала Верджи сквозь сон.

Корвин взглянул на возникшую в воздухе голограмму.

– Убийцы могут, а мой зять – нет. Спи, дорогая.

– Да, да, я сплю. Только не забывай, что в выходные ты обещал поехать на море и…

– Я помню.

Корвин накинул халат и вышел из спальни на террасу.

С тех пор как фамильная усадьба «Итака» перешла полностью в его владение, Марк многое изменил во внутренних помещениях, переоборудовал свой кабинет и библиотеку, но терраса осталась прежней – какой он увидел ее в первый раз, вернувшись домой после двенадцати лет рабства на Колеснице Фаэтона.

И хотя потом терраса – как и вся усадьба – пострадала во время пожара, ее восстановили в прежнем виде, с мраморной балюстрадой и статуей Марка Валерия, основателя их рода, в нише. На мраморной руке предка сидел бронзовый ворон, символ их рода.

Освещенный утренними лучами звезды Фидес сад казался воистину волшебным.

Что может сравниться с садом, когда на его дорожки падают сквозь влажную от росы листву косые лучи восходящего солнца?

Корвин придвинул плетеное кресло к балюстраде и сел. Включил стационарную связь. Изображение префекта станции возникло на фоне балюстрады.

– В чем дело, Друз? Опять поссорился с моей сестренкой?

– Ссора затянулась, – ответил Друз, кривя губы. – Тебе придется нас мирить.