Золото верности

Даже за деревом спрятаться не успела.

Она машинально вскинула в руке свой обрубок бревна, но от вида оскаленных пастей, истекающих на ходу слюной, вся прежняя воинственность куда–то растворилась. Ноги вросли в землю и словно одеревенели.

Тания боялась давнов. Боялась и ненавидела их с самого детства – когда впервые повстречала одного такого зверя в столице. Отец взял её туда вместе с Йедом, когда сдавал очередной свой оружейный заказ – попутно он собирался показать детям дворцовый квартал. И там, случайно завидев здоровенную тварь на цепи у мимо идущего гвардейца, маленькая Тания взвизгнула от испуга и тут же нырнула за спину отца, вопя благим ором «Он хочет меня съесть!!!» Лоснящаяся чёрным шкура, грива торчком, свирепая клыкастая пасть и немигающие жёлтые глаза – ей показалось, что всё это соткано из самой лютой злобы, какая только бывает на свете.

Но отец тогда лишь снисходительно усмехнулся, увидев её испуг. Да ещё и Йед долго её потом задирал насчёт писклявого голоса, который претит гастрономическим вкусам давнов.

Однако эти давны даже не обратили на неё ни малейшего внимания. Один за другим, они с дружным перелаем промчались мимо остолбеневшей Тании – словно она была для них пустым местом.

Неслышный и неодолимый зов тянул зверей в чащу.

Последний давн скрылся за деревьями, махнув чёрной кисточкой на хвосте, и многоголосье звериной погони быстро утихло. В воздухе внезапно воцарилась оглушительная тишина – только сердце тяжело стучало: «бух–бух».

Тания вдруг осознала: она спасена. План Линкея сработал.

Однако не успела она свыкнуться с этой счастливой мыслью, как послышались новые голоса. Следом за сворой давнов приближалась свора людей, и кто знает, что окажется хуже.

Тания быстро метнулась в ближайшие кусты.

– Дали лиху твои гончие, егерь, – зазвучал запыхавшийся до хрипа солдатский голос. – И как мы, пешие, их теперь догоним?

– Да разве может человек так нестись? – вторил ему другой. – Не иначе за дичью погнались. Но мы–то сюда не поохотиться явились, а разыскать ту девчонку.

– Прошу меня извинить, – отвечал им третий голос, слегка гнусавый, но не менее запыхавшийся.