Письма к Орфею

Кроме открытой улыбки у доктора Арсеньева была особенная манера располагать к себе людей, во-всяком случае, Мария ему в первый же день выложила всю правду о себе. Про свою жизнь на юге и их с Герой любовь. Про войну. Про Таню. Про Ирину. Просто выплеснула на него все, что долгое время комом стояло внутри.

На следующий день Алексей пригласил Марию к себе домой, познакомил с матерью, которая сразу приняла ее, а через полгода они с Алексеем поженились. Если ее любовь к Гере была бурной, страстной, то Лешу Мария любила иначе, это была любовь – благодарность, тихая нежность, любовь, вырастающая из дружбы, доверия.

У Марии были удивительные отношения с Лешиной матерью – Верой. Они с Верой как-то легко и быстро стали родными людьми. Если бы Марию попросили сказать что-то о свекрови в двух словах, то Мария сказала бы: Божий Человек. Вот Вера была – Божий Человек. Причем Человек именно с большой буквы. Мария считала, что Вера и Леша – ее утешение за все беды.

Через год Алексей настоял на том, чтобы Мария поступила в медицинский институт.

Мария за многое была благодарна мужу, и особенно за то, что он всегда был поразительно деликатен в отношении ее прошлого, – никогда никакой ревности, упреков, обид. На протяжении многих лет, в день рождения Геры, она покупала букет цветов, и Леша, видя цветы, ни о чем ее не спрашивал.

* * *

– Мам, с кем ты все время разговариваешь по вечерам? – поинтересовалась Лиза.

Мария смутилась – врать не хотелось, рассказывать дочери про Геру – тем более. Подумав, сказала честно: – Я потом тебе расскажу. Когда смогу…

Лиза удивленно пожала плечами: – Ладно…

Теперь Мария Герой каждый день разговаривали по телефону, и при этом продолжали писать друг другу письма. Оказалось, что в письмах проще говорить о важном, потаенном.

В последнем письме Мария спросила у Геры о его родителях и брате.

Давид Качарава… Мария вдруг словно увидела тот день – переполненный отчаявшимися людьми, причал, лицо Давида. «Я еще станцую на вашей свадьбе, дочка»… «Спасибо, дядя Давид, – через годы поблагодарила Мария. – Как знать, может быть, ты спас нам жизнь – мне, маме, Тане».