Этот бессмертный

Вот я и должен ему показать. Я. Лично. Черт его дери!

– Если тебе дают десятимесячный отпуск на плавание, то не жалуйся, что перетрудился.

– А я жалуюсь и буду жаловаться. Считается, что моя работа – это синекура.

– Почему?

– В основном потому, что я сам так поставил. Двадцать лет я вкалывал, чтобы сделать Искусства, Памятники и Архивы тем, что они есть теперь, а десять лет назад я довел это дело до того, что мои сотрудники прекрасно управляются и сами. Так что я позволяю себе пастись на лужайке и являться, когда хочу, чтобы подписать бумаги да заодно поделать что-нибудь эдакое, для собственного удовольствия.

– Одну минутку, – сказала она, – извини. Ты сказал: «Двадцать лет? Десять лет?»

Такое чувство, будто тонешь.

– Тебе ведь нет и тридцати.

Я погрузился. Подождал. Снова выплыл.

– Гм… знаешь, есть кое-что такое, о чем я, человек в общем-то скрытный, никогда при тебе не упоминал… А тебе-то сколько, Кассандра?

– Двадцать.

– Ух! М-да… Я примерно раза в четыре тебя старше.

– Не понимаю.

– Я тоже. Даже доктора. Я как бы остановился где-то между двадцатью и тридцатью, там и остаюсь. Полагаю, что это словно, ну… часть моей персональной мутации, так вот примерно. Разве это что-нибудь значит?

– Не знаю… Да, значит.

– Тебе наплевать на мою хромоту, мою жуткую косматость, даже на мое лицо.

– Это как раз не одно и то же, – сказала она непримиримо и окончательно. – Что, если ты никогда не станешь старше?

Я куснул губу:

– Должен, рано или поздно.

– А если поздно? Я люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты был без возраста.

– Ты проживешь до ста пятидесяти. Есть специальные средства Ж. С. Ты будешь их принимать.

– Но они не оставят меня молодой, вроде тебя.

– На самом деле я не молод. Я родился старым.

Это тоже не помогло. Она начала плакать.

– Впереди еще столько лет, – напомнил я ей. – Кто знает, что за это время может случиться?

После этих слов она еще пуще заплакала.

Я всегда живу по воле импульса. С головой у меня, в общем, все в порядке, но получается, что, как правило, я начинаю соображать только после того, как что-нибудь ляпну и дальнейший разговор уже теряет смысл.