Господь Гнева

Лурин, попивая кофе, прощебетала простодушнейшим голоском:

– В монастырь, где вы настоятелем, – с превеликим удовольствием!

– Глядите, какова! – возмущенно обратился Маккомас к отцу Хэнди.

– Вижу, вижу, – вкрадчиво согласился тот. – Вижу, что вам не подвластно заставить человека быть таким или другим согласно вашему волению. В людях есть неотменимая онтологическая природа.

Маккомас насупился и спросил:

– Это что за зверь такой?

– Онтологическая природа, – с медовыми интонациями в голосе пояснила Лурин, – другими словами, врожденный характер человека.

Маккомас хрипло расхохотался – грубо, утробно. Так бы, наверно, смеялся динозавр своим животным нутром.

– А что, разве в округе сохранилась хоть одна христианская церковь? – отсмеявшись, спросил он.

– Они такие добрые, жалостливые, – сказала Лурин.

– А куда им деваться, – возразил Маккомас, – надо же людей к себе заманивать. Мы в отличие от них не жалеем. Люди приходят к нам за защитой! От Него.

Тут он ткнул большим пальцем вверх. На самом же деле это был нелепый жест. Ибо Господь Гнева – в своей нечеловеческой ипостаси, то есть не в облике Карлтона Люфтойфеля, в коем он являлся на Землю, но в качестве духа-mekkis, – обретается повсюду. Вверху, справа, слева, внизу – везде. И в могиле, куда нам всем суждено рано или поздно сойти.

Последний и самый страшный противник, узнанный апостолом Павлом, – смерть – все же в итоге торжествует. Апостол Павел жил и умер, так ничего и не добившись.

И вот сидит рядом двадцатилетняя девица, Лурин Рей, попивает кофе и хладнокровнейшим образом объявляет, что присоединяется к христианам – уходит в эту дискредитировавшую себя, ветхую и дышащую на ладан секту, идеалы которой безнадежно увяли. Собственно, христианство – пережиток прошлого.

Ибо разве не христиане придумали все это оружие массового уничтожения? Разве не потомки тех, кто с постными рожами распевал сладенькие лютеранские псалмы, создавали на заводах германских картелей дьявольские орудия, применение которых показало истинное лицо христианского, с позволения сказать, Бога?

На самом деле смерть не противник, не главнейший враг, как ее изображал апостол Павел.