Садовник

* * *

Несмотря на поздний час, в доме Эсперанса не спали. Необычная для столь ранней весны жара и долгий утомительный обряд похорон изрядно обессилили всех, но это оказалось только началом. Почти сразу пришлось принимать специально приехавшего из Сарагосы нотариуса и заслушивать длинное, на два с половиной часа, последнее послание сеньоры Долорес Эсперанса, в котором детально расписывалось, кого и за что она любит и кому что следует передать после ее смерти.

Наследство, заключавшееся в маленьком земельном наделе в далекой Галисии да предметах личного обихода, никого из выросших и давно вставших на ноги детей особенно не интересовало.

Только глава семейства семидесятичетырехлетний сеньор Хуан Диего Эсперанса, казалось, этого не замечал. Он сидел во главе длинного, уставленного снедью дубового стола, хмуро глядя на приехавших на похороны двух сыновей и среднюю по возрасту дочь.

– Как идет твоя служба, Гарсиа? – повернулся он к старшему сыну.

– Через месяц – на Балеарские острова, – сухо ответил сорокатрехлетний офицер и промокнул салфеткой пышные рыжие усы.

– А как же Лусия и Пабло? – озабоченно спросил старик. – Так и останутся в Танжере? Или, может, пусть у меня поживут, пока ты не устроишься?

– Я еще не решил, папа. Но можно и так.

– Ладно, это мы с тобой еще обсудим, – кивнул старик и, несколько посуровев, развернулся к младшему.

– Хорошо, папа, – не поднимая головы, отозвался тот.

– А что это за история с дракой, о которой я узнал от Франсиско? Сколько можно за тебя хлопотать? Ты же не в борделе служишь – в армии…

Сесил густо покраснел.

– Генерал Франко… превосходный офицер, – с трудом выговорил он, – но, поверьте, папа, у меня были основания.

– И какие? – пронзительно, в упор посмотрел на сына старик.

– Эти… лавочники…

– Ну?

– Они оскорбили имя королевского дома.

Отставной полковник армии Его Величества сеньор Хуан Диего Эсперанса растерянно заморгал и откинулся на высокую резную спинку стула.

– Неслыханно! А Франсиско об этом знает?! Ты сказал ему?!

Сесил опустил голову еще ниже.

– Сеньор Франко не считает возможным попустительствовать нарушениям воинской дисциплины, вне зависимости от причин, – медленно проговорил он.