Судьба убийцы

Капра учила меня бояться тех, кто с самого начала проявляет доброту. Я постоянно ждал удара или приказа. Когда Шрюд сказал, что я могу спать у очага в его покоях, я был уверен, что он… Но он ничего такого не имел в виду. Когда королевы Дизайер не было в замке, я скрашивал его вечера, веселил его шутками, историями и песенками. А потом ложился спать у огня и вставал утром вместе с ним. Фитц, ему не было никакой выгоды оттого, что он так по-доброму обращался со мной. Вообще никакой.

Стены Шута рухнули в прах; он расплакался, не скрываясь.

– Он защищал меня, Фитц. Прошло несколько месяцев, прежде чем я стал ему доверять. Но потом, всякий раз, когда королева Дизайер уезжала и мне разрешалось спать у огня, я чувствовал себя в безопасности. Там я мог спать спокойно. – Он опять потер глаза. – Вот бы и теперь… Как бы я хотел снова спать так спокойно.

И я сделал то, что, наверно, каждый сделал бы для друга, особенно когда оба настолько пьяны. Вспомнил собственное детство и Баррича и как его спокойная уверенность и внутренняя сила защищали меня в первые годы.

Я обнял Шута одной рукой и крепко прижал его к себе. На миг ощутил невыносимую близость, связывающую нас. Приподнял руку и подвинулся так, чтобы его голова оказалась у меня на плече.

– Я почувствовал, – сказал он.

– Я тоже.

– Тебе надо быть осторожнее.

– Надо. – Я укрепил свои стены, чтобы он не мог пробиться сквозь них. Мне не хотелось этого делать, но так было нужно. – Спи, – сказал я. И пообещал, хотя сомневался, что смогу сдержать слово: – Я буду защищать тебя.

Он в последний раз шмыгнул носом, потер запястьем глаза и глубоко вздохнул. Потом нашарил рукой в перчатке мою и сжал запястье, а я сжал в ответ его, как это делают воины. Спустя какое-то время я почувствовал, как Шут обмяк рядом со мной; его рука, сжимавшая мое предплечье, разжалась. Сам я его руки не выпустил.

Защищать его… Да разве я теперь способен защитить хотя бы себя самого? Какое право было у меня давать такое пустое обещание? Разве мне удалось защитить Би, а? Я глубоко вздохнул и стал думать о ней.

Но не так, как обычно рассеянно вспоминают прекрасные былые времена. Я думал о том, как ее пальчики крепко сжимали мою руку. Как она любила намазывать хлеб толстым слоем масла, как держала чашку двумя руками. Боль всколыхнулась во мне, острая, как прежде, словно на старые раны насыпали соли. Я вспомнил, как нес ее на плечах, а она держалась за мою голову, чтобы не упасть.