Корабль судьбы

Они выбрали ей в женихи фермера, жившего по соседству, человека зажиточного, но, увы, круглого дурака. Бедная девушка сразу поняла, что не будет с ним не то что счастлива, а, того и гляди, от тоски в петлю полезет. И поскольку ничего другого не оставалось, Эдрилла – так ее звали – оставила свой дом и родителей и…

– Не Эдрилла, а Эрлида, чурбан, – сказала Проказница и медленно повернулась к нему. И такого рода было это движение, что у Кеннита мороз пробежал по спине. Изваяние повернулось так гибко, словно у него вовсе не было костей (или что там соответствовало им у статуи, изваянной из диводрева), во всяком случае, человекоподобие больше не утесняло ее.

Ее волосы заново обрели цвет, сделавшись непроглядно-черными, и в черноте играли серебристые блики. Глаза горели золотом – именно горели при свете носового фонаря. Она улыбнулась Кенниту, и рот тоже раскрылся шире, чем положено человеку, и в нем блеснули зубы, ставшие мельче и острей прежних. Голос же стал гортанным, и в нем звучала ленивая хрипотца.  – Коли решил нагнать на меня зевоту историей, которая тысячу лет назад была уже бородата, так хоть рассказывай правильно!

Кеннит не мог перевести дух: он разучился дышать. Он хотел было что-то сказать, но вовремя осекся. «Молчи. Пусть лучше она разглагольствует. Пусть раскроется хоть немного…»

Существо, бывшее некогда Проказницей, одарило его взглядом, словно полоснуло бритвой по горлу, но он запретил себе показывать страх. Он смотрел ей в глаза и не отводил взгляда.

Это потребовало неимоверных усилий, но он справился.

– Эрлида! – повторила она. – Ее звали Эрлида! И выдать ее хотели не за земледельца, а за гончара, жившего у реки. С утра до вечера он месил глину и ходил весь перемазанный, посуду же делал такую, что не пищу в ней варить, а только корм для свиней, а людям – разве на ночные горшки. – И статуя отвернулась, созерцая мрак впереди. – Вот так начинается эта история, и не спорь со мной! Я знала Эрлиду.

Кеннит тянул время, чувствуя, как растет между ними напряжение. Потом хрипло спросил:

– Как это может быть, что ты знала Эрлиду?

Изваяние презрительно хмыкнуло:

– А вот так. Мы не такие недоумки, как люди, не умеющие помнить ничего прежде своих нынешних рождений. При мне же память моей матери, и матери моей матери, и всех ее праматерей. Она хранилась в нитях кокона, спряденных из песка памяти и слюны тех, кто помогал мне закукливаться.