Ночные крылья. Человек в лабиринте

Это не был голос Пилигрима, но сильный, резкий и властный голос человека, привыкшего повелевать.

– Я никому не делаю зла, – ответил я. – Я Наблюдатель, который вчера вечером потерял свою профессию.

– Вчера вечером многие потеряли свою профессию, Наблюдатель.

– Конечно, но только не Пилигримы.

– Нет, – сказал он. – Только не Пилигримы.

– И куда ты держишь путь?

– Прочь из Роума.

– Куда-то в конкретное место?

– Нет, – ответил Пилигрим. – Просто буду бродить по свету.

– Тогда давай бродить вместе, – предложим я, потому что это большая удача – путешествовать с Пилигримом, и без моей Воздухоплавательницы и моего Перерожденца я был бы вынужден проделать мой путь в одиночестве.

– Можно и в Перрис. Какая разница, – с горечью сказал слепец. – Да. Мы вместе пойдем в Перрис. Но какое дело там у Наблюдателя?

– Наблюдатель нигде не имеет дел. Я иду в Перрис, чтобы предложить свои услуги Летописцам.

– А-а-а, – отозвался он.

– Коль Земля пала, я хочу больше узнать о Земле в дни ее расцвета.

– А что, пала вся Земля, а не только Роум?

– Думаю, что да, – ответил я.

– Ах, – отозвался Пилигрим. – Ах!

Он умолк, и мы пошли дальше. Я подал ему руку, и теперь он больше не шаркал ногами, а шел твердым шагом молодого человека. Время от времени он издавал нечто среднее между вздохом или сдавленным рыданием. Когда же я пытался выведать у него подробности его паломничества, он отвечал уклончиво или не отвечал вовсе.

– Эта маска причиняет мне боль. Ты не мог бы поправить ее?

К моему изумлению, он начал ее снимать. Я ахнул, потому что Пилигриму строжайше запрещено показывать свое лицо. Неужели он забыл, что в отличие от него я зрячий?

– Вряд ли тебе будет приятно это зрелище, – сказал он, сняв маску.

Бронзовая решетка соскользнула с его лба, и первое, что я увидел, – это его глаза, вернее, пустые глазницы, зияющие отверстия, в которые проник не нож хирурга, а, возможно, чьи-то пальцы, а затем острый царственный нос и, наконец, изогнутые, поджатые губы.

– Ваше величество! – воскликнул я.

На его щеках засохли следы крови. Вокруг пустых глазниц блестела мазь. Вряд ли он испытывал боль, потому что он убил ее этими зелеными мазками, но та боль, которая пронзила меня, была невыносимой.