Зов ночной птицы

Блюда с дымящейся фасолью и вареным картофелем были расставлены в пределах досягаемости каждого, а принесенный служанкой изящный серебряный кувшин с ромом и пряностями тотчас пустили по кругу, дабы еда проскакивала быстрее.

К тому времени ливень уже вовсю стучал по крыше. Вскоре Мэтью заметил, что банкет привлек и незваных гостей: крупных, противно жужжащих слепней и – что еще хуже – москитов, от которых стоял звон в ушах, а после укусов нестерпимо зудела кожа. Под гул праздной болтовни – часто прерываемой шлепками по особо надоедливым насекомым – Бидвелл сделал очередной глоток из кувшина и передал его мировому судье.

– Скажите, что вам на данный момент известно о здешней ситуации, сэр? – начал Бидвелл, блестя потеками жира на подбородке.

– Я знаю лишь то, что мне сообщили в Совете. А именно: что вы держите под замком некую женщину, обвиняемую в колдовстве.

Бидвелл кивнул, взял со своей тарелки косточку и начал ее обгладывать.

– Ее зовут Рейчел Ховарт. Она смешанных кровей, английской и португальской. В январе ее муж Дэниел был найден в поле с разорванным горлом.

– Голова была почти полностью отделена от тела, – уточнил доктор.

– На теле имелись и другие раны, – продолжил Бидвелл, – оставленные звериными клыками и когтями. На лице, на руках, на ладонях.

Он вернул обглоданную кость на тарелку и выбрал другую, на которой еще осталось немного мяса.

– Убийца, кто бы это ни был… вошел в раж, мягко выражаясь.

– Англиканский священник, Берлтон Гроув, – вступил в разговор Джонстон, протягивая руку к серебряному кувшину. – Его убили таким же способом в ноябре. Труп обнаружила в церкви его жена. Точнее сказать, вдова. Вскоре после того она покинула город.

– Ее можно понять, – заметил Вудворд. – А сейчас в городе есть священник?

– Нет, – сказал Бидвелл. – Периодически я сам читаю проповеди. Иногда это делают доктор Шилдс, мистер Джонстон или еще кто-нибудь.

– Для немцев?

– Да. В свое время здесь было много семей немцев и голландцев. И сейчас еще остались… э-э… – Он обернулся за помощью к Уинстону. – Сколько их осталось?

– Семь немецких семей, – доложил Уинстон, отмахиваясь от надоедливой мошкары. – И две голландские.

– Эдвард мой управляющий, – пояснил Бидвелл судье.