Заметки доброго дантиста. Начало

– Дааа! Старая добрая немецкая философия! Моя опора и отрада в минуты отчаяния.

Арчил посмотрел на нас, как на говно, и вышел.

– Курить пошел.

– Да, – сказал Розенберг. – Если завтра физику переживем… и драку, надо бы все-таки узнать, где эти совещательные евреи живут. Я хочу к ним.

2. Georgia on my mind.

И Люблино тоже

Вернулся Арчил.

– Либо я беру с собой своих пацанов, либо я не иду.

– Арчил, хватит пилить мне нервы. И так невесело.

– Мы были в травмпункте семь раз за месяц.

Я мать реже вижу, чем травматолога! На хер этот ваш Лицей! Семь лет в обычной школе в Люблино провел, и все нормально. Школу держали как дом родной. А тут… Ты меня вообще слушаешь?

– Не ной, я думаю. И заметь, ты там семь лет «провел». А тут мы у-чим-ся. Биология, химия и немного травматологии.

– И о чем ты думаешь?! О чем? Ты наших видел? Те с нами даже драться не будут – плюнут на нас и уйдут.

– Это из-за очков и брекетов? – спросил Розенберг.

– Нэт! Морды у них болезненные.

Даже такие отморозки убогих не бьют, – Арчил задумался и добавил: – Я надеюсь. В Грузии и в Люблино было так.

– Люблино и Грузия. Места, равноудаленные от нашего уютного мира факультативов по физике, олимпиад по математике и нещадных избиений у гаражей отроков со сколиозом, – сказал Андрей, снимавший все это на камеру.

– А ты, может, эту херню выключишь и поможешь нам?

– Чем помочь? Паниковать и тосковать по Люблино? Так вы и сами справляетесь. А это, между прочим, видеоархив – для истории.

Зашел радостный Каганович.

– Лазарев и Эпштейн согласны пойти с нами. Но при двух условиях.

– Что мы оплатим их похороны и будем там неистово плакать? – спросил Розенберг.

– Розенберг, прекрати свои шуточки.

– Короче, какие условия? И почему сами не пришли, министры, что ли? – молвил Арчил гневно.

– Ну, у нас же факультатив по химии, забыл? Я насилу у Клавдия Несторовича отпросился в уборную.

– Каганович, а ты специально разговариваешь сленгом хуя не видевших тургеневских барышень, а? Насилу, уборная, истончилося, душевный покой, блядь…

Арчил впервые улыбнулся.

Всуе упомянутые гениталии его всегда радовали.

– Ой, прекрати, Розенберг, – сказал Каганович. – Эта твоя нарочитая маскулинность и игра в боевого иудея – смешны.

– У меня один дед партизаном был, второй Будапешт брал, а братья в Цахале служат, пока ты, чмо, тут насилу в уборные ходишь и не можешь во всей школе двадцать человек собрать на драку.