Соломон Кейн и другие герои

Человек заговорил первым, заговорил на неведомом Кейну языке, звучавшем удивительно мелодично и чисто, в отличие от гортанного говора известных англичанину племен. Англичанин попробовал ответить ему по-английски; потом употребил язык речных племен. И незнакомец наконец его понял.

– Ты, вошедший в древнюю дверь, – проговорил он на том же наречии. – Кто ты? Ты не дикарь, и я посчитал было тебя за одного из Древних, но теперь вижу, что ты не из их числа. Откуда ты родом?

– Меня зовут Соломон Кейн, и я такой же, как ты, пленник этого сатанинского города, – ответил ему пуританин.

При этом последнем слове глаза прикованного заблестели.

– Море!.. Древнее, вечное море!.. Море, которого я никогда не видал и которое качало славную колыбель моих предков! Скорее скажи мне, о незнакомец, пересек ли ты, как они, сверкающую грудь голубого чудовища, ласкали ли твой взор золотые шпили Атлантиды и малиновые стены Му?

– По совести говоря, – проговорил Кейн неуверенно, – я куда только не плавал, даже в Индостан и Китай! Но о странах, которые ты мне назвал, не имею, увы, никакого понятия.

– Ах, мечты!.. – вздохнул его собеседник. – Бесплотные мечты! Тень великой ночи уже окутывает и смущает мой разум. Знай, незнакомец, бывало, что эти холодные стены и пол растворялись передо мной, становясь зелеными колышущимися пучинами, и глубинный гул вечного моря наполнял мою душу – душу человека, никогда не видевшего моря!

Кейн внутренне содрогнулся.

– О ты, чья кожа так странно бледна! Видел ли ты Накари, проклятую демоницу, правящую этим рассыпающимся городом?

– Видел, – мрачно отозвался Кейн. – И теперь, точно загнанная крыса, удираю от ее головорезов.

– Ага! Так ты тоже ненавидишь ее! – вскричал узник. – Я знаю, знаю! Уж не желаешь ли ты освободить Мару, ту маленькую белокожую рабыню?

– Да, – сказал Кейн.

– Слушай же, – с непонятной торжественностью начал закованный. – Я умираю. Дыба, на которую вздергивала меня Накари, сделала свое дело. Я умираю, и вместе со мною уходит тень славы, сопутствовавшей моему народу. Ибо я – последний. Во всем мире нет другого, подобного мне.