Состояние – Питер

Проект Растрелли завершен не был. После победного окончания войны с Пруссией желание императрицы уйти в монастырь угасло, – предоставил историческую справку Альберт.

– А я что говорю. Желание угасло. С одной стороны – какая жизнь без секса? Но с другой, что делать женщине в монастыре, если желания всякие уже угасли? Никакой душевной работы. Никаких физических мук. Скучно. Неинтересно. Неперспективно.

– Макс, – услышал я голос Фортуны.

– Шучу, конечно. Все упирается в деньги, что сегодня, что вчера.

– Но ведь достроили все-таки.

– Да, через восемьдесят семь лет. Это, конечно, грандиознее нашего стадиона, но через столько лет можно было вообще забыть «к чему это здесь?». Будто проверяли веру на прочность. История еще раз доказывает, что вера – она одна, она бесконечна, она…

– Она необходима, – поставила точку Фортуна. – Только в монастырь уже никто не хочет.

– Почему никто не хочет? – встрепенулась Белла.

– Белла? Только не вы.

– Почему нет? Как только мне здесь все надоест, – пригубила она вино.

– И желания все угаснут, – улыбнулся я.

– Мне кажется мы пошли по кругу, – убрала со стола пустую тару Фортуна.

– Да, надо менять тему, – достал я еще одну бутылку вина.

Невское пирожное

– Вы счастливчики, вошли в Питер с парадного входа. Он не всех принимает с такой охотой. Чаще у него неприемные дни.

– В каком смысле с парадного? – выставил вперед одну из бровей Альберт.

– В хорошую погоду с Невского проспекта. Хорошая погода – это и есть парадный подъезд.

– Точно, – задумчиво молвили губы Фортуны, потому что мысли отстали далеко позади.

Она вспомнила свой приезд в Питер. Когда тот долго не хотел ее принимать, несмотря на солнечные дни, потому что те слепили глаза. Слепили словно снежный ком в один очарованный зрачок, давно сытый, но по инерции продолжающий пожирать красоту города. Несмотря на то что были уже взяты не раз и Зимний дворец, и Русский музей, и даже дворец Юсупова, город принял ее много позже, зимним морозным утром, когда столбик термометра застыл на минус двадцати, когда она наконец-то оказалась в том самом флигеле, у того самого окна, у которого загоралась надеждой от самой фамилии Анечка Горенко, а через несколько часов гасла вновь Анна Ахматова, в надежде увидеть отпущенных на свободу, сначала Гумилева старшего, потом младшего, через несколько лет – Пунина.