Уголки памяти

Встречный ветер, разбавленный морской свежестью и ночной прохладой, заставлял зябко ёжиться. Я теснее прижалась к Авдееву, представляя, что это Васнецов, и пыталась расслабиться. Не выходило. Мотоциклов я побаивалась, и дело даже не в скорости. Мне с детства внушали этот страх. Папина младшая сестра погибла, вот также катаясь с парнем по ночному городу. И я точно знала, что, если родители увидят, как я подкатила к ресторану на этом ужасном агрегате, то ближайшую пару недель мне предстоит выслушивать нотации о том, какая я неблагодарная и безответственная дочь, а их просьбы и наставления для меня ничего не значат, и я только и делаю, что заставляю их волноваться.

– Останови здесь!

Авдеев свернул к обочине и заглушил мотор.

– По дождю пойдёшь? – спросил он, как только я слезла с мотоцикла.

Прохладные капли уже начинали шуршать по дождевику и тарабанить по шлему, который я снимала. И что-то мне подсказывало, что дождь будет только усиливаться.

– Да, пойду, – и, почему-то чувствуя неловкость, принялась оправдываться. – Тут дело не в тебе, просто…

Договорить он мне не дал.

– Кораблёва, выходи за меня замуж.

И я зависла. Ненадолго.

– А у вас там все такие прямолинейные?

– У кого у нас и там это где?

Я знала немного. Лишь то, что Авдеев по национальности был наполовину русским. В школе его называли по-разному: кто узбеком, кто киргизом или таджиком. Именно называли, не дразнили. Он не был жутко популярным мачо, здоровенным амбалом или отъявленным хулиганом, нет, но его уважали, хотя, по сути, он был одиночкой.

– Сам знаешь, – не очень любезно ответила я. – А вообще, это всё не важно. Главное, сейчас я немного занята, поэтому вынуждена тебе отказать. Я пойду.

Одной рукой я протягивала ему шлем, другой же пыталась стащить дождевик, чтобы поскорее свалить. Вместо того, чтобы забрать их, он взял меня за руки и пристально посмотрел в глаза. В его взгляде я разглядела слегка уловимую грусть.

– Чего уставился? – я и вовсе обозлилась. – Если что, я гипнозу не поддаюсь.

– Запоминаю, – спокойно ответил он.

Затем отпустил мои руки и взъерошил мне волосы, которые, намокнув, снова превратились в хаотичные пружинки.

– Так гораздо лучше, – заявил он, улыбаясь одними глазами. – А теперь иди, – он забрал у меня шлем.