Тёмное пророчество

Превратив их в богинь, я поступил великодушно, но писать об этом песни мне совсем не хотелось.

Видение изменилось, образы плавно перемешались, словно блики света, проникавшего на Станцию через окно-розетку.

Я оказался в просторной квартире, отделанной золотом и белым мрамором. За стеклянными стенами и террасой раскинулся Манхэттен: глубокие ущелья между скалами небоскребов, залитые полуденным солнцем.

Место было мне знакомо. Каждое мое видение, каким бы оно ни было, заканчивалось этой кошмарной сценой.

На золоченой кушетке возлежал император Нерон во всем своем жутком великолепии. На нем был лиловый костюм, нежно-голубая рубашка и остроносые ботинки из крокодильей кожи. На брюхо себе он поставил блюдо клубники и отправлял ягоды в рот одну за другой, оттопырив мизинец, чтобы лучше было видно украшающее его кольцо с бриллиантом в сто карат.

– Мэг, – он печально покачал головой. – Дорогая Мэг! Что же ты не радуешься? Это твой шанс искупить свою вину, моя дорогая.

Голос его был мягким и нежным, будто густой снег, который заваливает все кругом, обрывает линии электропередачи, обрушает крыши, обрекая на гибель целые семьи.

Стоящая перед императором Мэг Маккаффри своим видом напоминала увядшее растение. Волосы, подстриженные в стиле «паж», безжизненно висели у ее лица, плечи под зеленым платьем поникли, коленки, обтянутые желтыми легинсами, подогнулись, она равнодушно пинала мраморный пол ногой в красном высоком кеде.

Съежившаяся под тяжелым взглядом Нерона, она казалась совсем маленькой и беззащитной. Мне хотелось кинуться к ней. Хотелось швырнуть блюдо с клубникой в рожу с безвольным подбородком и бороденкой, в рожу, которую Нерон именовал своим лицом. Увы, я мог лишь наблюдать, понимая, что передо мной разыгрываются события прошлого.

Мэг не произнесла ни слова, но Нерон кивнул, будто услышал ответ.

– Отправляйся на запад, – велел он ей. – Схвати Аполлона прежде, чем ему удастся найти следующий оракул. Если не сможешь привести его ко мне живым – убей.

Он согнул отягощенный бриллиантом мизинец, и один из императорских стражей, стоящих у него за спиной, вышел вперед.

Как все германцы, он был огромен.