Дом Аида

 Перси

Начав спуск по обрыву, Перси сконцентрировался на той задаче, что стояла перед ним прямо сейчас: не останавливаться, избегать камнепада, который сообщит эмпусам о них, и, конечно же, делать все, чтобы они с Аннабет не рухнули вниз навстречу неминуемой смерти.

Где-то на середине склона Аннабет сказала:

– Давай остановимся? Ненадолго.

Ее ноги так сильно дрожали, что Перси проклял себя, что не предложил передохнуть много раньше.

Они сели рядышком на выступе по соседству с ревущим огнепадом.

Сам он чувствовал себя не намного лучше. Желудок, казалось, съежился до размеров подушечки жевательной резинки. Если им встретятся новые туши монстров, он вполне мог оттеснить эмпус, чтобы насытиться самому.

Но по крайней мере с ним была Аннабет. Вместе они найдут выход из Тартара. Обязательно. Он не особо доверял судьбе и пророчествам, но твердо верил в одно: им с Аннабет суждено быть вместе.

– Могло быть и хуже, – произнесла Аннабет.

– Да ну? – Перси очень постарался, чтобы в его голосе слышался оптимизм.

Она еще крепче прижалась к нему. Ее волосы пахли дымом, и, закрыв глаза, он почти мог себе представить, что они сидят у костра в Лагере полукровок.

– Мы могли упасть в реку Лету, – сказала она, – и потерять память.

У Перси по коже побежали мурашки от одной мысли о такой возможности. Ему хватило проблем с амнезией на всю жизнь вперед. Всего месяц назад Гера стерла ему память, чтобы отправить к римским полубогам. Перси оказался в Лагере Юпитера без малейшего понятия, кто он и откуда пришел. А несколько лет назад он сражался с титаном как раз на берегу Леты, неподалеку от храма Аида. Ему удалось окунуть титана в реку, и это начисто стерло тому память.

– Ох уж эта Лета, – пробормотал он. – Не фанат я этой реки.

– А как звали того титана? – спросила Аннабет.

– М-м… Япет. Он сказал, что это значит «насаживать кого-то на кол» или что-то вроде этого.

– Нет, я имела в виду, как ты назвал его после того, как он потерял память? Стив?

– Боб, – поправил Перси.

Аннабет слабо хихикнула.

– Титан Боб.

Губы Перси так пересохли, что улыбаться было больно.