Свет

Быстро сдергиваю одеяла с дивана и накрываю Аурен, плотно ее закутав.

Дом освещает мягкий оранжевый свет, и я, не теряя времени даром, двигаю диван вперед. Когда я тащу его по полу и ставлю напротив камина, ножки протестующе скрипят. Слышу, как Райатт ходит по комнате и зажигает настенные бра, пытаясь прогнать холод.

Я подношу руку к приоткрытым губам Аурен, чувствуя, что ее дыхание становится медленным и ровным.

– Аурен?

Ответа я не жду, но все равно разочаровываюсь. Чтобы подавить страх, единственное, что мне остается – это действовать, потому я снимаю с Аурен промокшие чулки.

Потом ощупываю пальцы на руках и ногах, обхватываю их ладонями в перчатках и дышу на них, пытаясь согреть. Плевать, если сейчас, с наступлением утра, на меня воздействует ее сила. Мне лишь нужно согреть Аурен. И как только мне это удается, я снова укрываю одеялами и нежно стряхиваю с ее волос снежинки.

– Почему она не просыпается?

Я не слышал, как Райатт подошел ко мне сзади, но от его вопроса в плечах появляется напряжение.

Я бросаю взгляд на ее лицо, чувствуя, как внутри свивается что-то холодное.

– Не знаю.

Мы смотрим на нее: она мерно дышит, а в свете потрескивающего пламени ее кожа приобретает оранжевый оттенок.

– Аурен.

Мой оклик остается без ответа.

Я слышу, как отходит Райатт, а потом мое внимание привлекает бренчание на кухне. Я заглядываю за арку и вижу, что брат стоит перед железной печью. Передняя решетка уже закрыта, и в ней полыхает огонь, а Райатт занимается стоящим на ней котелком.

Буря на улице становится еще свирепее, а в пустотах пещеры завывания ветра отражаются эхом.

Вернувшись к Аурен, я снова обращаюсь к своей силе, когда вновь замечаю ту последнюю крупицу гнили. Но она все равно не поддается мне. Теперь я даже не могу за нее ухватиться. Она застряла в Аурен, как пустившее корни зернышко. И тем не менее ее сила так же чиста, тело функционирует, как прежде. Аурен ничуть не изменилась, если не считать этой одной-единственной крупицы.

Так почему же она не просыпается?

Я хмуро смотрю на ее умиротворенное лицо, и меня со всех сторон охватывает беспокойство.

С ее шеи исчезли еле заметные вены гнили, а кожа вернула свой привычный цвет. Аурен как будто погружена в глубокий сон.

– Аурен, ты должна проснуться.

Но она, разумеется, не слышит. Она никогда меня не слушает. Только постоянно спорит, и в ней всегда виден тот задор, что я чертовски люблю.

– Проснись и поспорь со мной, Золотая пташка.