Блеск

Давным-давно, когда я была еще совсем девчонкой, а Мидас – моим защитником и рыцарем в сияющих латах, он разрешал мне называть его Тиндаллом. Но это было давно.

Мой промах – наверное, попытка разума воззвать к Мидасу и вернуть ему роль моего защитника, но, заметив его крепко стиснутые челюсти, понимаю, что зря я так его назвала.

Он пронзает меня взглядом карих глаз, как ножом, лежащим рядом с его тарелкой.

– Аурен, помни свое место. Ты – царская наложница, и я могу делиться тобой с кем посчитаю нужным.

Глаза щиплет от слез. Не плачь, урезониваю себя я. Не падай духом.

Фульк наклоняет лысую голову и смотрит на меня с нескрываемым интересом. В его мыслях я уже принадлежу ему.

– Если хочешь, могу ее наказать. Мне прекрасно удается ломать волю своим наложницам.

По щеке стекает первая слезинка, хотя я стараюсь не дать ей упасть с века. Она тянется вниз, как петля, как веревка раскаяния, после чего безвольно падает на щеку.

Мидас упрямо качает головой.

– Никаких наказаний.

Фульк незамедлительно кивает, словно беспокоится, что Мидас передумает.

– Конечно, я и пальцем ее не коснусь. Только членом. – Он громко смеется, и его огромный живот трясется в такт нервному смеху советников.

Царь Мидас не подхватывает веселья Фулька, потому что его внимание приковано ко мне. Я застываю под его пристальным взглядом, чувствуя боль, страх и желание угодить. Могу даже дать себе затрещину за то, что ныла вчера вечером, как мне одиноко.

– Мой царь… – говорю я тихим, умоляющим голосом. Это моя последняя попытка заговорить с его душой, а не с этим непоколебимым монархом, который поступится всем ради укрепления власти.

В карих глазах Мидаса нет ни капли теплоты. Они напоминают холодную кору бревна, насильственно разлученного с корнями.

– Я не разрешал тебе останавливать игру.

От его слов я замираю и от боли приоткрываю рот, опустив руки с прутьев.

– А теперь садись на табурет и играй свою дурацкую музыку. Не вмешивайся в мужской разговор, Аурен.

Я вздрагиваю от его слов, словно он подошел и дал мне пощечину. Мои ленты трепещут, как будто хотят скрыться долой с его глаз. Я медленно поворачиваюсь и бреду к табурету. На дрожащих ногах сажусь, как камень, оседающий на дно пруда, – ил вздымается, а толща воды теснит меня от солнца.