Петрушка

Чёртова сырость… Выберет, у кого иммунитет немножко слабее, да задушит однажды, и разорвёт в клочья лёгкие. Самое печальное – умрут ведь, скорее всего, не от того, что заразились, а от того, что просто ослабли и дали бактерии волю распоряжаться жизнью заболевшего.

Вот ведь чудно – человек, царь природы, а его убивает маленький микроб…

– Что ты потускнел, Юрочка? – Добродушная тётушка Сеня вывела биолога из дыма мыслей. И снова закашлялась.

– Думаю, это просто простуда, – соврал он, и, как ни в чём не бывало, вернул платок.

«А покаяться уже может и негде», – подумал он, но что-либо менять в своей речи уже не стал. Он не был врачом, не мог сказать пациенту правду в лицо. Тем более, такому – старушка, конечно, не божий одуванчик: за её спиной наверняка бурная молодость, святая вера в гороскопы и килограммы косметики. Не выглядела она молодой, но создавалось впечатление, что и старость её нарисована, искусственна. В темноте этого не видно – тут на свет выходит только характер.

Есения Павловна теперь заразна, и скоро, вероятно, умрет.

Тогда, если они с Петей и не заболеют туберкулезом, то задохнутся от трупного запаха… Так мерзко, так противно, так ненавистно было думать об этом биологу – думать о естественном. Если бы он только мог, он бы спас её, но спасти сейчас старушку не мог никто.

Надо было выбираться отсюда. Прочь, наружу.

Пожилая дама вновь закашлялась, прервав тишину. Как слепой крот, Юра научился чувствовать любое колебание воздуха и земли. Чудом улавливал звуки, представляя, как завывает сверху по разрушенным домам холодный январский, или, может, уже февральский ветер, приходящий в Очаков ежегодно с северо-запада и несущий на себе серые дождевые тучи.

Поэтому сейчас услышал, как вздрогнул его ученик.

Учитель посмотрел туда, где смутно белело лицо мальчишки. «Бедный Петя, – подумалось ему. – Таким у меня шалопаем был. Таким смешным, глупым. А теперь? – Он тихо вздохнул. – Ну ничего, мы ещё с тобой мир увидим, ещё внуков своих воспитывать будешь, ещё расскажешь им, как твой двадцать девятый карантин закончился, и как ты школу на атомной войне прогуливал.

Но это потом. Это когда мы с тобой выберемся, да вдохнём радиоактивной пыли, полные лёгкие вдохнём, мой дорогой Петя…»

Думал, но ничего не говорил, а сам понимал, как же это всё глупо, как это бессмысленно – надеяться.

Когда Есения Павловна снова закашляла, Юра подошёл к стеллажам, расположившимся во второй комнате подвала.