Ночь огня

Бровей как таковых почти не было: поверх нескольких редких волосков она нарисовала сурьмой пару тонких полумесяцев – дальний отголосок моды, которой суждено было появиться через тридцать лет.

– О-о-о, госпожа моя… Какая роскошь, какая красота, – произнес каймакам, в сильном возбуждении размахивая коротенькими ручками. Он представил нас друг другу, после чего, подмигнув, добавил: – Мне цены нет, я привел тебе нового, свеженького постояльца. Супхибей ему и в подметки не годится. Дай бог, вы хорошо поладите.

Деревянный дом старой девы оказался таким же, как она сама: узким, длинным, тесным и слегка покосившимся. Она обитала на первом этаже, а две комнаты с прихожей на втором этаже отводились мне.

Я не мог больше стоять в своем нелепом костюме перед греческими барышнями, которые столпились у двери, и поэтому, попрощавшись с друзьями, вошел в дом.

Глава III

Как и каймакам, я весь состоял из контрастов и противоречий. Держаться золотой середины я не умел и постоянно бросался из одной крайности в другую.

Оказавшись в комнате в одиночестве, я вдруг потерял самообладание и разрыдался, словно от безысходности. Да еще как!..

Ни одна маленькая девочка, которую разлучили с матерью, не стала бы так плакать. Это был позор.

Несчастье свалилось на меня внезапно, как незаслуженная пощечина, и я совсем потерял голову. С тех пор, как меня ночью забрали из училища в Министерство полиции, все происходило как во сне.

Каждую минуту новые сюрпризы, волнения, усталость, перемежаемые сном, тяжелым как свинец…

А еще эта роль героя-политзаключенного, которую я излишне усердно разыгрывал перед окружающими и даже перед самим собой. Я был измотан.

Вероятно, именно поэтому я теперь плакал, как маленькая несмышленая девочка.

Наконец, была еще одна причина, по которой я дал себе волю, и я осознаю ее только сейчас: еще недавно я полагал, что жизнь отныне будет состоять из череды неожиданностей.

Восемнадцатилетнего юношу это воодушевляет и развлекает, даже если приходится терпеть лишения. Но не прошло и недели, как мой путь завершился. Отныне я должен до самой смерти жить в этой комнате, а все из-за несправедливого решения суда. Так мне тогда казалось.

Прощаясь, каймакам постарался меня утешить: и, взяв мои руки в свои, сказал тихо, чтобы его не услышал Селим-бей:

– Не печалься, и это пройдет.