Гемма, ода и другие

– Здрррасте – бодренько протянула Селка, нарочно растягивая букву «р» – Шо – нибудь желаете?

– Чахоточную корицу и банку фу- помидоров.

– Двадцать восемь фигдамиков и тридцать пять кукишек!

Расплатившись, покупательница тотчас опустила чек в карман. Выкинуть его без риска для жизни можно было только на следующее утро, и то, при условии, если все домашние останутся живы.

– Спасибо большое! – женщина улыбнулась, придирчиво рассматривая соленья. Помидоры как помидоры- светло – коричневые, в фиолетовую крапинку.

Женщина никогда не покидала родного города, ей в голову не могло прийти, что помидоры могут быть другого цвета.

– Приходьте до нас ще!

Очередь двигалась дальше. К прилавку уныло приковылял следующий посетитель. Улыбка торговки достигла небывалых размеров.

Считалось, что стереть улыбку с лица ребе Шинкерман можно было лишь только выбив оной зубы. Это было неправдой. Селка относилась к тому редкому разряду людей, которые умеют улыбаться деснами.

– Желаете шо – нибудь особенное?

Новый посетитель, или, как говаривала Ниннелька Лутовман – гость, интересовался товарами примерно как путана – любимой книгой своего клиента.

В отличие от остальных, подозрительный тип хотел только одного – тихо и незаметно повеситься.

Одет гость был в белоснежную мантию священнослужителя, увитую сочно-зелеными листьями. Вернее, сочно – зелеными они были, если в душе обладателя царил мир и порядок. Листья же на святом одеянии человека имели тот самый цвет, который мамки часто видели на дне детского горшочка.

Улыбка девушки слегка притухла.

– Авик, не делаете мине больно! Таки скажите уже правду!

Очередь позади него недовольно бурчала. У некоторых покупателей оживал кефир.

– Селка, шо ты там копаешься как девственник в первую брачную ночь! – зычный голос, раздавшийся из пыточной, разом перекрыл злобное бормотание – Бистренько! Бистренько!

Пыточной за глаза называли комнату, где хозяйка учиняла разносы провинившимся работникам.

Прилежные продавцы старались обходить кладовку на полусогнутых, для Селки же комнатушка была как дом родной.

– Нам полный… – влажные карие глаза Авика были полны печали.

– Чего угодно дорогому гостю? – Твердь разверзлась, и чудовище вылезло наружу. Тяжело переставляла свои могущественные телеса, Нинелька Лутовман сама вышла к недовольному народу.

Гость не смел пошевелиться, очередь – тоже. Селка пригладила вставшую дыбом челку.