Усмешка тьмы

 – Долго тут все это копилось?

Я бы сказал ей, где провел прошлую ночь, но Натали предпочла держать наши отношения под неким покровом недосказанности до тех пор, пока у меня не появится работа, которой мы могли бы гордиться. Храня молчание, я смотрю, как Уоррен забирает ведро, но Биб, расставляя посуду, разыгрывает такой раздражающий моноспектакль из вздохов и охов, что я вынужден вмешаться:

– Я не могу изображать хозяюшку при такой загрузке на работе.

– Студенты – точно такое же вложение средств, как и эти дома, – говорит Уоррен, затворяя за собой дверь черного хода.

Ведро в его руке теперь пустое. – Инвестиции, которые мы все делаем.

– И как думаешь, Саймон, какую часть из этих инвестиций составляешь ты? – Биб протягивает мне тарелку, кивает: протри, мол.

Я кладу ее в шкафчик – несмотря на большое желание грохнуть об пол.

– Если Натали ценит меня, это кое-что да значит.

– Ах, как романтично. Ей точно понравится, – Биб вручает мне еще одну и добавляет: – Мне кажется, мы тоже кое-что значим.

Мы вложили в нее чертовски много.

– Я собирался сказать ей, что мы встретили одного ее старого знакомого, – добавил Уоррен. – У него, да и у всех в его кругу, дела идут очень даже хорошо.

Мне, видимо, надо было ответить что-то в духе «чудесно, пусть выходит за него» – или найти какой-то более изящный выход? Ясно ведь было как божий день, что они только и ждали, когда Натали перестанет в меня верить.

Предоставленный мне клоповник только мешал им открыто заклеймить меня как паразита. Никакие ссоры и пересуды не помогли бы. Вот и приходилось держать язык за зубами… и вытирать тарелки.

Слова Уоррена крутятся у меня в голове, пока мы все вместе поднимаемся на второй этаж. Я спотыкаюсь о дырку в ковре и чуть не скатываюсь вниз по ступеням. Биб снова охает – на этот раз из-за беспорядка в общей на весь этаж ванной. Дверь Джо заклеена постером какой-то труппы, замечательно названной «КЛОВАНЫ БЕЗ ГРАНИЦ».

На стук Уоррена никто не отвечает – и, понятное дело, дверь заперта.

– Коли уж моим владениям надлежит инспекция, открою я, да простит меня Бог, – изрекаю я замогильным голосом.

– Валяй, – говорит Биб.

Я подшучиваю над ними – и если они этого не понимают, тут уж все врачи мира бессильны. Я мог бы сказать им больше – но слов не осталось, одно только чувство оплёванности.