Полутени

С неба посыпал снег, мокрыи?, липкии?, забивающии?ся под воротник и стекающии? ледяными струями по спине. Снег напоминал навязчивых мух, вился, хрустел, не отмахнуться, не спрятаться. Я не любил зиму, с вьюгои? с горы к поселению спускалось чудовище, поживиться. Прошлои? зимои? унесло мою сестру.

– Вынырнуло из темноты, – рассказал я, – мы кидались снежками, как дети. Тьюи такая меткая, она всегда попадает в голову или в глаз. Я оттирал очереднои? снежок, когда она закричала. Тоненько. Нежно даже. Я помню кровь на снегу и помню, как бежал.

Везде снег, везде, и красные следы. Я не видел их, только силуэт, огромныи?, рогатыи? и хвост змееи?. Я протянул руку, будто бы мог ухватиться за Тьюи. Руку что-то сильно дернуло, боли не было.

И вот.

Я показал кривые шрамы на запястье.

И тогда он сказал, что мы пои?де?м к горе, вдвое?м.

В поселении его не замечали. Он пил пиво, пыхтел вонючим дымом, не снимал ни перед кем островерхои? шляпы. Говорил мало, обрывисто и только тогда люди будто бы просыпались, рассеянно хмурились, разглядывали про, озирались по сторонам, призывая в свидетели хоть кого-нибудь.

Стоило ему замолкнуть, как он тут же исчезал для них. Но не для меня.

– Как тебя зовут? – спросил в первую встречу. Он достал маленькую книжицу, погладил исте?ртую бурую кожу, пролистал.

– Пусть будет Марции?.

Я старался не называть его по имени, мы никак к друг другу не обращались, хоть и провожали каждыи? вечер робкое зимнее солнце в сумерки, в ночь.

Я поправлял соскальзывающие ноги, отфыркивался от снежных мух, косился на рукоять меча, упирающуюся под рёбра.

– Держи крепко.

Он говорил и о мече, и о себе. Я ненавидел зиму всё больше.

– Боги обратились в чудовищ, когда люди перестали в них верить, – сказал я.

– Интересно говоришь, мне нравится. В чудовищ поверить легче. А страх кормит лучше благоговения.

– Что такое благоговение?

– Его ты испытаешь, когда дойдём.

Гора напомнила мне кашу из детства. Мама наполняла глубокую тарелку, каша высилась могучей, непоколебимой твердыней.

Я покорялся ей, она мне никогда.

– Слишком, – прошептал я.

У подножия лежало озеро, лёд затянул водяную гладь узорным панцирем, гора смотрела в сверкающий доспех и в отражении выглядела больше, страшнее.

– Снег прекратился.

Чёрный небосвод впитал весь снег, вьюга бушевала на нем мерцающим танцем звёзд.

– Ждём.

Он загасил трубку, завернул в тряпицу, спрятал у груди.