Патрициана

– Зачем ты пришла? – спросила она, поняв, что Лемера продолжает говорить, а она давно уже не разбирает слов.

– Хотела… не важно. Мне уйти?

– Нет. Останься.

Лемера грустно улыбнулась. Она подумала, что никто уже не способен вывести её из себя. Никто, кроме патрицианы Хейд.

– У меня есть для тебя кое-что. То, в чём тебе отказал император.

Велена вопросительно приподняла бровь.

***

К утру стало совсем плохо. Норен видел камеру будто бы через алую пелену, и эта пелена то и дело застилала картинку совсем.

В минуты прояснения он ощупывал плечо – оно распухло и ничего не чувствовало.

Презирая самого себя за слабость, он вспоминал легенду, которую повторяли мальчишки-ученики друг другу перед сном. Говорили, старший катар-талах не просто так бросает войска на Помпеи в шестой раз. Говорили, там, по другую сторону границы, отделившей растущую Империю от послушных Короне Севера земель, осталась единственная крылатая, которая была для него важнее, чем весь народ.

Намэ Савен – последняя настоящая намэ, попавшая в плен в первый же день войны.

Норэну эта легенда казалась романтичной и злой. Он не верил в любовь, потому что к тринадцати годам – когда его отправили в бой в первый раз – ни разу её не встречал. Но он понимал, что значит отдать ради одного единственного человека всё.

Когда он только оказался в плену, Норен думал с тоской, что у него не найдётся по другую сторону никого, кто стал бы так же искать его. Он не видел в своей жизни ничего, кроме войны.

Не знал никого, кроме братьев по саркару, идущих с ним в бой плечом к плечу.

Теперь, когда время потеряло счёт, он думал, что если легенда о двух намэ и правдива, то Савен давно уже сошла с ума.

К тому времени, когда Норен попал в плен, война длилась уже двадцать лет. «Никто не выдержит двадцать лет в этом Аду», – так думал он, пытаясь уснуть.

С того момента, как Норен согласился выполнить приказ своего нового господина, он по крайней мере получил возможность смотреть, как сменяются день и ночь.

В бараках для гладиаторов под потолком тянулось одно единственное на все блоки продолговатое окно. В него заглядывало солнце, перед тем, как должен был начаться бой.

Сейчас в окошко смотрела луна, и возможность смотреть на неё самую малость смягчала боль.

Ему почти нравилась арена, куда энтари приходили смотреть, как он убивает других энтари. Где, пусть на забаву, но он мог убивать своих врагов.

На рассвете пришли подручные Луцио.