Сиреневое счастье

Каждый раз Дмитрий убеждался, что женский пол – самое глупое, что было создано природой. Должно быть, так пошло ещё с Евы.

«Женщин не понять. Обещаешь любовь – сбегают. Хочешь простой интрижки – опять сбегают. Сами-то знают, чего им надо?.. Вот взять Лизавету, – думал Дмитрий. – Она некрасива и назойлива, но она бы ни за что не пропустила свидание со мной. А Катрин? Ты всегда приходила первой, ты робела, дрожала от стыда и страха, но приходила. И я был доволен. Нет, я совершенно не понимаю: почему она не явилась? Конечно, все женщины странны, но эта… Страннее я не встречал».

С такими мыслями Дмитрий добрался до скамейки, желая во всём разобраться.

Анастасия всё в той же немодной шляпке, бросающей тень на лицо, и с книгой в изящных руках. Девушка недвижима, лишь ветер вокруг колышет листья, переворачивает желтоватые страницы и касается её тела, приоткрывая щиколотки, обнимая тонкую талию.

Сердце Дмитрия забилось быстрее. Отчего – он и сам не мог понять. Вся досада вмиг исчезла. Эта девушка снова казалась ему неведомой птицей, которую можно спугнуть любым опрометчивым словом.

– Доброе утро, Анастасия Дмитриевна, – тихо сказал он, подходя ближе.

Девушка не шелохнулась.

– Жаль, что мы так и не сходили вместе, – продолжил он, внимательно наблюдая за её лицом. Пока оно ничего не выражало. – Говорят, была чудесная постановка.

Анастасия совершенно прямая и недвижимая, словно вместо тела – мрамор, хранящий нежную душу, что светится в травяных глазах.

– Кого читаете? – спросил он, садясь рядом и чувствуя, как молчание всё больше давит на него.

Анастасия не ответила и теперь.

– Зачем вы глумитесь надо мной? – спросил Дмитрий, вставая перед девушкой и опуская её книгу.

Наконец-то Анастасия взглянула на него, и он вновь увидел её травяные глаза, в которых могли бы уместиться все леса мира.

– Вы меня обидели, – тихо сказала она и опустила глаза.

Дмитрий начинал завидовать этой проклятой бумаге, которая владела взглядом и прикосновениями Анастасии. «В другой раз принесу ей цветы, – подумал Дмитрий. – Или кисти, или книги, или всё вместе, лишь бы она не молчала и не сердилась».

– Простите меня, – прерывисто сказал он, поскольку не извинялся уже много лет, с самой смерти деда.