Невинная для разбойников

Вскоре по лесу гулко стал разноситься грохот молота. Похоже, что разбойники ей не соврали – лагерь действительно был в самой глуши, иначе бы кто-то уже донес ее отцу об услышанной лесной кузнице.

Когда солнце встало в зенит, в дверь кареты гулко стукнули. Оливия сначала вжалась в сиденье от испуга, а потом потянулась и открыла задвижку. Внутрь сунулся худой и хмурый разбойник и протянул ей обед: миску с похлебкой, хлеб и печеную репку.

– Главные сказали, что ты, светлость, можешь ходить по поляне и не бояться. Никто не тронет, – проворчал он и сострил: – А то от сидения в каретах цвет лица испортится и цена упадет.

Воду возьми там, видишь, где синий шатер. Если надобно вина – то это к вожакам, нам такое не положено. Дальше поляны не ходи – только если к ручью, он вот там. Попробуешь сбежать – шкуру спустим, не посмотрим, что благородная. Ну чего дрожишь? Миску-то бери!

Оливия послушалась, тихо сказав “спасибо”.

Охранник кивнул и убрался вон.

Дверь закрылась, а Оливия наконец смогла поесть спокойно.

На удивление, попадание в плен улучшило аппетит, и если раньше, в замке, она могла от силы съесть пару кусочков овощей и выпить чашку бульона, то сейчас миска опустела так быстро, словно обедала не благородная девица, а крестьянка.

Потом она заново переплела волосы, застегнула подаренные башмачки и выбралась из кареты. Нужно было раздобыть себе сменную одежду. Пока в груди хватало решимости на разговор с разбойниками.

Охранники внимания на нее особо не обратили, покосились только, но окликать не стали.

Пришлось заговорить самой, потому что ходить в грязном платье и старом белье было непривычно и неприятно.

– Милостивые судари, – осторожно обратилась Оливия, не зная, как правильно говорить с разбойниками. Не разбойниками же их называть.

– Мы не милостивые, – засмеялись в ответ. – Мы лихие. Чего тебе, светлость?

– Мне нужно сменное платье и другие мои вещи, судари.

– О, ну это не нам решать. Поищи Талера или Ройса. Пусть сами думают, надо ли тебе давать что-то из наших вещей.

Оливия предпочла не спорить и не возмущаться: все равно отбить почти у полусотни здоровенных бойцов свои платья она не сможет, а значит, остается только просить. И надеяться на скорое освобождение.

При мысли о герцоге, который должен вернуться с выкупом, в груди привычно похолодело.

С одной стороны, выкуп означал конец страхам и страданиям, с другой – начало новой и не совсем счастливой жизни, возможно, еще более ужасной, чем пребывание в плену.