Ким

– Я пришел из Кулу – из-за Каиласа, но, впрочем, что знаете вы? С гор, где, – он вздохнул, – воздух и вода свежи и прохладны.

– Ага! Китаи (китаец), – важно проговорил Абдулла. Фук-Шинг прогнал его однажды из лавки за то, что он плюнул на священное изображение.

– Пахари (горец), – сказал маленький Чота Лаль.

– Да, дитя, горец с гор, которых ты никогда не увидишь. Слышал ты о Бод-юм (Тибете)? Я – не китаец, а тибетец, если желаешь знать – лама, или гуру на вашем языке.

– Гуру из Тибета, – сказал Ким. – Никогда не видел такого человека.

Значит, в Тибете есть индусы?

– Мы – последователи Срединного Пути – живем мирно в своих монастырях; я иду, чтобы увидеть прежде, чем умру, четыре священных места. Вы, дети, знаете теперь столько же, сколько старик. – Он ласково улыбнулся мальчикам.

– Ел ты что-нибудь?

Старик порылся за пазухой и вынул старую деревянную чашу, в которую собирал милостыню. Мальчики кивнули головами. Все знакомые им духовные лица просили милостыню.

– Мне еще не хочется есть.

 – Он повернул голову, словно старая черепаха, греющаяся на солнце. – Правда ли, что в Лагорском Доме Чудес много изображений святых? – Он повторил последние слова, как будто ожидая подтверждения их.

– Это правда, – сказал Абдулла. – Он наполнен идолами язычников. Ты тоже идолопоклонник?

– Не обращай внимания на него, – сказал Ким. – Это правительственный дом, и там нет никакого идолопоклонства, а только сахиб с седой бородой. Пойдем со мной, я покажу.

– Чужие жрецы едят мальчиков, – шепнул Чота Лаль.

– А он и чужой и идолопоклонник, – сказал Абдулла, магометанин.

Ким расхохотался:

– Он неизвестен нам. Бегите и заберитесь на колени к матери матерей и будете там в безопасности. Идем.

Ким с шумом повернул двигавшийся механически турникет; старик последовал за ним и остановился в изумлении. В первом зале стояли большие фигуры греко-буддистской скульптуры – одним лишь ученым известно, когда они были созданы забытыми скульпторами, рукам которых, казалось, таинственно передалось что-то из искусства греков.

Тут были сотни обломков, резных рельефных украшений, кусков статуй и плит, фигур, которые украшали в былое время кирпичные стены буддистских мавзолеев и памятников Северной страны; теперь, открытые и снабженные надписями, они составляли гордость музея. С открытым от изумления ртом лама поворачивался от одного предмета к другому и, наконец, замер в восхищении перед горельефом, изображавшим коронацию или апофеоз Владыки Будды.