Зов костяных кораблей

Поэтому он перестал говорить, и теперь «Сокровища девы» направлялся в Безопасную гавань в мягком пузыре тишины.

– Не хотеть!

Ну почти в тишине.

Ветрогон не соблюдал тишину, а его ненависть к лишенному ветра так и не стала меньше. Оба продолжали свой танец – крики, прыжки, качания головы, странные возвращения – все это повторялось снова и снова, вечное, как смена времен года.

– Джорон! – крикнул Колт. – Заставь свою птицу прекратить издавать адский шум. Если он будет так орать, когда мы приблизимся к Безопасной гавани, наше путешествие быстро закончится.

Джорон по голосу нашел ветрогона, который тихонько постукивал клювом по бочке со слюной старухи, и ему лишь с большим трудом удалось удержаться от крика.

– Ветрогон, – сказал он максимально холодным голосом, – я должен попросить тебя не трогать это, если ты не хочешь отправить нас всех к старухе в пламени.

– Огонь? – Он дважды кинул головой в сторону бочки. – Плохо пахнет.

– Да, так и есть, и да, это огонь, – проворчал Джорон.

Ветрогон задумчиво кивнул головой.

– Поджечь лишенных ветра.

– Нет, ветрогон. И ты должен постараться не шуметь на лишенного ветра, пока мы на корабле.

– Не шуметь. Ненависть, – заявил ветрогон.

– Но ты должен попытаться. Все на борту этого корабля должно выглядеть нормально, а голос ветрогона может насторожить тех, кто охраняет Безопасную гавань, что нам совершенно ни к чему.

– Не хотеть, – тихо ответил ветрогон.

– Я знаю, но прошу тебя, – сказал Джорон.

– Петь потом?

– Да, мы споем потом, – обещал Джорон.

Как он мог отказаться? Музыка лилась отовсюду. Даже сейчас песня, красивая и странная мелодия, поднималась у него внутри, когда они приближались к земле, и что-то толкало Джорона выпустить ее наружу. Ветрогон чистил перья возле когтя крыла.

– Буду тихий.

Затем он резко развернулся, зашипел на лишенного ветра, стоявшего у него за спиной, и отбежал в сторону.

У руля он нашел Анзир и Фарис. Из всех, кто находился на корабле, он считал Фарис самой смелой; она получила ужасные шрамы от огня в трюме судна, и отметины на ее лице мог видеть каждый.