Дочки-матери

Я ведь не спрашиваю, что станет делать твой муж без тебя.

– Я и так знаю. Он очень быстро сопьется и превратит нашу квартиру в бомжатник. Здесь будут ночевать его коляны, тыквы и петровичи. Они превратят в дрова кухонный гарнитур, за который я расплачивалась три года.

– Какая проза! Как ты можешь думать о каком-то там гарнитуре в два часа ночи?

Наташа вспомнила, отчего проснулась. Она только на минуту забыла, а теперь снова вспомнила. Белый конверт смотрел на нее с вызовом.

– Кстати, о прозе. Как прошел твой творческий вечер?

– Плохо.

– А жена?

– Она говорит: не понимаю, зачем тебе все это нужно. Вполне можно обойтись и без песен, и без басен. И уж конечно, без этих, как она выражается, показательных выступлений.

– Из-за этого вы поругались.

– Нам давно уже не нужен повод, чтобы поругаться, ты же это знаешь. Мы перестали понимать друг друга.

– Бородин, ты прекрасно знаешь, что я не поеду в вашу деревню.

– Какая деревня? Ты сама говорила, что у нас очень милый поселок городского типа, что здесь обалденная природа. Чем тебе не нравится наш санаторий?

– Отдыхать – нравится. Не нравится ходить в один магазин с твоей женой, постоянно встречаться с ней на улицах, чувствовать на себе косые взгляды всех (всех!) в поселке, поскольку вы все там друг у друга на ладони. Приезжай лучше ты.

– Ташка… Ты же знаешь, солнце мое, я не могу бросить свою работу. Где еще я найду такое место сейчас?

– Я все знаю, Бородин. Тебе сорок восемь лет, ты главный врач санатория, тебя там носят на руках… Я ничего от тебя не требую. Ты сам завел этот разговор.

– Да, но… Ты любишь меня?

– Очень.

– Мы встретимся? Приезжай завтра. Я все устрою. У нас сейчас мало народу. Сезон кончается.

– Завтра не могу, – призналась Наташа, не отрывая глаз от письма.

– Что-то случилось?

– Пока не знаю, – честно ответила она.

В трубке послышался какой-то шум, скорее всего – хлопнула входная дверь подъезда, где сидел Бородин.

– Я позвоню тебе завтра, – торопливым полушепотом пообещал он. – Ты будешь дома?

– Не знаю, – эхом отозвалась Наташа.

Она вновь осталась один на один с белым четырехугольником письма. Из кастрюли на кухне валил пар. Наташа стала держать конверт над паром, обжигая пальцы. Бумага разбухла, стала влажной.