Город

Те самые пальцы, что не более десяти минут назад беспощадно сомкнулись на ее шее.

Медленно, боясь того, что может открыться его взору, он повернулся. Она сидела неподвижно: голова чуть откинута назад, каштановые кудряшки в беспорядке разбросаны вокруг бледного лица, рот приоткрыт, так, что мелкие зубы поблескивают в свете одинокого уличного фонаря. Этот же свет поблескивал и в глубоких темных омутах широко раскрытых глаз. Могло показаться, что она впала в какой-то мистический транс, но четкие, пусть еще и не налившиеся болезненно-лиловой синевой отпечатки на ее шее говорили о том, что из этого транса ей уже не выйти.

Зачарованно он продолжал смотреть на ее лицо, на отпечатки его пальцев на ее шее. Внезапно пальцы пронзила острая боль, вскрикнув от неожиданности, он потряс рукой и заметил окурок, упавший на сиденье прямо между его ног. Грязно выругавшись, он смахнул окурок на пол и впечатал его подошвой ботинка. Боль помогла немного прочистить мозги и отойти от шока.

Закашлявшись, он открыл дверцу и неуклюже выбрался из салона на свежий воздух.

Не оглядываясь, прошел вперед по обочине пустынной дороги и глубоко вдохнул напоенный предгрозовой свежестью воздух. Буйство стихии пока было еще достаточно далеко, о чем свидетельствовали сухие едва различимые раскаты грома.

Он тупо уставился перед собой, вновь впав в некое подобие кататонии, – все никак не мог поверить, что она мертва, а убил ее он. Он никогда не считал себя буйным или вспыльчивым человеком, даже наоборот, скорее, его можно было охарактеризовать как человека добросердечного, но вместе с тем он никогда не умел прощать, особенно измену и предательство.

А она, она… Как спокойно она говорила о том, что нашла другого, как глупо улыбалась, словно в ее словах была хоть доля шутки, как наивно смотрела на него, считая, что он сможет стерпеть все это. Она его не знала, и он не смог. Ярко-алая пелена бешенства накатила на него, заставив целиком и полностью раствориться в чувстве безудержной ярости, ревности и обиды, охватившем все его естество.

Он снова вспомнил, как затрещали ее шейные позвонки, как ее взгляд утратил наивность, наполнившись животным ужасом, как исказилась линия ее губ, которые он так любил целовать… И снова этот треск и тошнотворный хруст ломающейся и уходящей навсегда жизни. Не в силах сдерживать себя, он согнулся, и его вырвало. Его рвало очень долго, едва не выворачивая наизнанку, а где-то вдалеке, но подбираясь все ближе и ближе, гремел гром.