Принцесса, у которой болела голова

На глаза Ню опустились две прохладные мокрые тряпицы со странным запахом. Мёд, тимьян и ромашка? Вязкие капельки побежали по вискам.

– Спи, – услышала Ню. – Завтра поглядим.

***

Во сне она была птицей, парившей где-то высоко, над верхушками незнакомого дряхлого леса и цветущими лугами. Крылатая тень скользила по изумрудной траве, а сама птица-Ню могла разглядеть каждую покрытую седым мхом веточку, каждый бьющийся на ветру лепесток горного мака. «Это слишком! – возмущалась она. – Мне столько не нужно!»

Проснулась Ню с головной болью.

– Черт! – проговорила она, разглядев на казавшемся ранее слишком круглым и смазанном лице Майры россыпь рыжих веснушек. «Да ей не больше пятнадцати!» – удивилась она про себя.

Ли выглядела старше, упрямее и куда более рыжей, чем казалась раньше. Руки у неё оказались исцарапанными, со свежими мозолями. «И всё равно родилась она белоручкой!» – сердито подумала Ню.

– Я вижу, примочка помогла, – ослепительно улыбнулась Ли.

– Мне хватит и того, что есть, – проворчала Ню. Но в ответ получила очередную улыбку.

– Они ещё более чумазые, чем я думала! – ворчала Ню на мелюзгу. После обеда она велела Майре нагреть много горячей воды.

***

Майра точно знала, когда закончилась прежняя жизнь. В день, когда родился малыш Динь. Мать держала её за руку, и рука была ледяная, как стужа за окном.

– Ты моя любимая девочка.

Майра кивнула. В комнате было жарко натоплено, но пальцы матери выглядели голубоватыми. Край простыни промок красным.

Повитуха вытолкнула Майру за дверь и махнула топчущемуся в кухне отцу.

На следующий день пришла тётушка Вал, сестра отца. Майре вручили новорожденного Динь, малыши ревели и цеплялись за её юбку, а отец ушёл в трактир. Тётушка Вал велела утихомирить малышей, накормить Динь молоком и приниматься за уборку.

После похорон тётка начала приходить каждый день, проверять, чисто ли вымыт пол, готово ли к приходу отца рагу, не преет ли малыш в мокрых пелёнках.

Майра честно драила полы и стены, стирала занавески и скребла столы, но белоснежная кухня – сердце их с мамой мира – с каждым днём темнела. Синие занавески становились грязно-коричневыми, а ромашки на вышитых полотенцах темнели и скукоживались.