Улица убитых

Несколько раз гвозди от его ударов загибались, а два раза он и вовсе промахивался, оставляя на древесине шрамы-вмятины от удара молотка.

– Не стоило тебе этого делать, – сказал отец. Ему было стыдно за сына. Виктор понял это и поспешил его успокоить.

– Ничего страшного. Это ведь просто крышка для колодца. Пусть тренируется, сколько душе угодно.

– Извините, – мужчина поднял ладони вверх, словно сдаваясь в плен. – Обычно он куда более проворен. Видимо, придется ему отработать испорченное.

– Не стоит, – махнул рукой старик.

 – Это лишнее.

– Вовсе нет. Я хочу, чтобы мой сын научился тому, что каждая вещь в этом мире имеет свою стоимость. И если он испортил что-то, то должен восполнить потерю. Как может: деньгами или работой. Умелые руки ведь всегда ценятся. Только так он научится относиться к вещам бережно.

В голосе мужчины чувствовалась твердость и ни капли злости. Мальчик молчал. Он опустил глаза в землю, жалея о том, что напросился сопровождать отца.

– Ну, – протянул старик, – вообще-то силы у меня уже не те, что прежде.

Некоторые вещи в моем возрасте делать не так уж просто. Например, переносить бревна, – старик кашлянул, – проводить ночи в поле, охраняя урожай от диких собак.

Мальчик испуганно посмотрел на отца.

– Или носить почту в город? Вы же носите почту сами? – спросил старика отец.

– Именно так, – нахмурился Виктор. – Сегодняшним почтальонам нельзя доверять.

– И как долго приходится идти? – спросил мальчик.

– Примерно два дня. Если срезать через лес.

Если идти по дороге, то все три. Но маленькому мальчику я бы не советовал идти одному по дороге. Вы согласны?

– Без сомнения, – ответил мужчина. – Как думаете, сколько придется топать моему мальцу?

Мальчик подбежал к отцу и взял за руку. Его глаза распахнулись так широко, что глазные яблоки могли бы вывалиться из орбит.

– Ну, не знаю, – старик почесал подбородок. – Ноги у него вроде быстрые и крепкие. Честно говоря, у меня большие сомнения на счет того, что пацан вообще доберется до города.

Но как я говорил, я староват и идти самому мне тяжеловато…

– Па-ап! – вскрикнул мальчик.

Старик и мужчина засмеялись. Их смех был громким, был особенным. Мальчик никогда не слышал, чтобы отец смеялся так при женщинах. Он был готов поклясться, что и старик тоже. То был специальный, мужской смех, с помощью которого мужчины всего мира высказывали одобрение и солидарность. Мальчик не умел смеяться так. А потому ему было обидно вдвойне.