Амурский сокол

Бойцы отрядов совершенствовали физические навыки в единоборствах, напоминающих европейский бокс, и поэтому их называли «туань» – «кулаками», а ещё – «боксёрами». Само же восстание вошло в историю под названием «Боксёрское»[2 - Боксёрское восстание – восстание ихэтуаней (буквально – «отряды гармонии и справедливости») против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая в 1898–1901 годах.].

Когда ихэтуани внезапно обрушили на Благовещенск шквал огня, многие не поддались панике, нашлись добровольцы, решившие вместе с войсками гарнизона держать оборону.

Большая часть жителей вынужденно укрылась в домах. Среди них была и тридцатилетняя прачка губернатора Грибского – Евдокия Павлова, в девичестве Лысенко. Она находилась в интересном положении, забеременев от губернаторского сынка.

Роды начались на исходе второй недели массированного обстрела. Отчаянные стоны роженицы заглушали звуки взрывов. А когда ребёнок Евдокии – весьма крупный мальчик – возвестил о своём появлении на свет громким криком, с противоположного берега Амура был выпущен снаряд, который, преодолев семьсот двадцать шесть метров, упал прямиком во двор дома Грибского.

Евдокия, обескровленная тяжёлыми родами, едва нашла в себе силы взглянуть на новорождённого, затем перекрестила его, поцеловала в лоб и протянула китайской повитухе заранее приготовленную записку с мужским именем.

– Ликин, дорогая, ради нашего Бога, береги Серёженьку… Ох-х-х… Ох-х-х… – простонала Евдокия, тяжело и часто дыша.

 – Я уже не жилица на этом свете… Отнеси в церковь, окрести его.

Тут во дворе прогремел очередной взрыв, и Ликин, маленькая изящная китаянка в русском сарафане, вжала голову в плечи. Дом содрогнулся от взрывной волны, а на улице послышались истошные женские крики: «А-а-а-а… Убили! Господи! Убили!»

Ликин подскочила к окну, перекрестилась – она была христианской веры – и, встав на цыпочки, попыталась рассмотреть происходящее во дворе. Но маленькое мутное окошко полуподвального помещения, где проживала прачка Дуся, не позволило ей ничего увидеть.

Вернувшись к постели роженицы, Ликин взяла руку Евдокии в свои маленькие и узкие ладошки.

– Сто ты говорись, Дзуся?! Наса Бозенька не позволица дзицё осцацся без мамы. Надзо молицься, Дзуся!

Она достала из корзины плачущего младенца и положила рядом с матерью.

– Дзай грудзь, Дзуся! Пускай мальсика попробуец мацеринское молоко… О Бозе!

Ликин снова перекрестилась, заметив, что «Дзуся» уже не дышит.