Падший

Оно начинает трещать под натиском моих рук, трещины бегут в разные стороны, точно нити паутины.

В следующее мгновение Бун подскакивает ко мне и хватает меня за руку. Я рычу на него, как дикий зверь. Со слабой улыбкой Бун сжимает пальцы вокруг моего бицепса, чтобы удержать меня.

– Брат, – говорит он успокаивающим тоном. – Ты должен обуздать голод до того, как он тебя поглотит.

Я освобождаю свою руку от хватки Буна с такой силой, что сам отшатываюсь в изумлении. Он делает полшага назад, но суровое недовольство тут же появляется на его лице.

И снова он тянется ко мне, однако я хватаю брата за глотку и отшвыриваю к стене у окна, отчего портреты вокруг падают на пол.

Темная кровь выступает на затылке у Буна, две капли пачкают белоснежный воротничок, прежде чем рана заживает со звуком рвущейся бумаги. И несмотря на то что Бун остается внешне невозмутимым, я не могу не заметить испуга на его лице, который появляется и тут же исчезает.

Да и я сам сбит с толку. Покалечить бессмертного, вроде Буна, практически невозможно.

Я… и правда силен. Даже сильнее, чем полагал раньше. Моя злость стала внезапно слишком большим чудовищем, я не могу ее контролировать. Мне следует его отпустить. Извиниться.

Но вместо этого я лишь сжимаю это чудовище внутри себя, и гнев разливается по моему телу, покрывая меня точно вторая кожа.

Извиняются овечки. Пусть они увидят, во что я превратился. Пусть они меня боятся.

Что-то движется у меня за спиной.

– Нет, – требует Мэделин. – Стой на месте, Арджун.

Если он бросится на тебя, то точно убьет.

– Я могу помочь, – осторожно возражает Арджун. – Или по крайней меня выиграть время.

– Можешь попробовать, – шепчу я, косясь на полукровку.

Глупо с моей стороны задирать этириала. Прикосновение Арджуна может меня обездвижить, парализовать. Сделать меня беспомощным, оставив на милость моих родных. Однако меня больше беспокоит то, что может последовать за прикосновением.

Они не могут держать меня в клетке вечно.

– Я знаю, тебе сейчас кажется, что ты ничего не боишься, – говорит Арджун, обращаясь теперь ко мне.

 – Что это мы должны тебя бояться.

Я ничего не отвечаю, хотя чувство вины охватывает меня целиком.

– Мой смертный отец любил говорить, что гнев и страх – две стороны одной монеты, – продолжает Арджун. – И то, и другое заставляет нас поступать вопреки нашей природе.

– Или, быть может, они просто растворяют все лишнее, оставляя лишь то, чем мы на самом деле являемся.