Суд герцога

 – Но кто этот Галеотто?

На подвижном лице сатира, стоящего у его стула, промелькнула улыбка. Он не страдал отсутствием чувства юмора, этот Малипьеро. И ответом его стала пародия строчки Данте:

«Galeotto fu il nome, e chi lo scrisse[1 - Виновато было имя и тот, кто его написал (с итал.). Фраза Данте: «galeotto fu il libro e chi lo scrisse» – «а виновата была книга и тот, кто её написал». Имя Галиотто с легкой руки Данте стало в Италии нарицательным.]!»

В горле Варано что-то булькнуло, и правитель Камерино начал читать третье письмо.

Пальцы его правой руки сжимались и разжимались. Потом он встал, изо всей силы хватил кулаком по столу.

– О, бесстыдница! – проревел он. – Прелюбодейка! Шлюха! И все же, вдруг это ложь? Господи, помоги мне! Если так…

Он не договорил, взгляд налитых кровью глаз упал на Малипьеро, и тот в испуге попятился. А Варано большими шагами пересек шатер, откинул полог.

– Немедленно оседлать трех лошадей, – приказал он. – Со мной поедет Джанпаоло, – и вернулся к столу.

 – Третья лошадь для тебя, Малипьеро.

– Для меня? – в ужасе просипел предатель. Такого поворота событий он никак не ожидал.

– Для тебя, – подтвердил Варано. – Тебе приходилось видеть палача за работой. Ты знаешь, как на дыбе выворачиваются кости, лопаются сухожилия, а тот, кого пытают, просит о скорой смерти? Если окажется, что ты солгал, а я молю Господа Бога, чтобы так оно и было, ты испытаешь все это на себе. И пожалеешь о содеянном, – Чезаре Борджа не зря назвал Варано кровавым тираном.

 – А теперь иди, готовься к отъезду, – скомандовал он, и Малипьеро выскользнул из шатра.

Хитрый венецианец, а родом Малипьеро был из Венеции, поднаторевший в интригах, не предусмотрел, что Варано может взять его с собой. Выходило, что тот, несмотря на обуявшую его ревность, таки подозревал Малипьеро в обмане и оставлял за собой возможность незамедлительно наказать предателя, если жена докажет свою невиновность.

Что же делать, раз за разом повторялся этот мучительный вопрос в голове Малипьеро? Матерь божья, что же ему делать?

Но достойного ответа не находилось, и в нерешительности стоял он посреди собственной палатки.

В какой-то момент ему удалось освободиться от липкой пелены страха, и он вытащил из ножен меч. Коснулся большим пальцем острия, чтобы убедиться, не затупилось ли оно. Упер рукоять в землю и замер. Оставалось лишь одно: наклониться, прижаться грудью тем местом, над которым билось сердце, к острию и опуститься на меч.