Спартак

Ты понял, почему я пускаю в ход все искусство и все средства обольщения, которыми меня одарила природа? Именно для того, чтобы стоять одной ногой на Олимпе, а другой – на болоте и…

– Но в грязи можно испачкаться…

– А потом можно и вымыться. Разве в Риме мало бань и душей? Разве нет ванны в этом моем доме? Но подумайте, о высшие боги, кто осмеливается читать трактат о морали?.. Человек, который провел всю жизнь в пучине самых грязных мерзостей, самых низких гнусностей?

– Ну, перестань рисовать такими живыми красками мой портрет: ты рискуешь сделать его очень похожим и заставишь людей убегать прочь при виде такой грязной личности.

С этими словами Метробий приблизился к Эвтибиде и, взяв ее руку, стал целовать, говоря:

– Когда же я получу награду от тебя?

– Награду?.. Но за что ты хочешь получить ее, старый сатир? – сказала Эвтибида, отнимая руку и ударив Метробия по лицу.

– Но, прекраснейшая моя Эвтибида, – возразил старик жалобным голосом, униженно следуя за гречанкой, которая не переставая ходила по комнате, – мог ли я открыть то, чего не существует?.. Мог ли я, моя нежная любовь, мог ли я?..

– Ну, хорошо, – сказала девушка, обернувшись и бросив на комедианта ласковый взгляд, сопровождаемый очаровательной улыбкой, – если ты хочешь заслужить мою благодарность и если ты хочешь, чтобы я доказала мою признательность…

– Приказывай, приказывай, божественная…

– Ты должен продолжать следить, я не уверена в том, что гладиаторы совсем оставили мысль о восстании.

– Я буду следить в Кумах, съезжу в Капую…

– И прежде всего, если хочешь открыть что-нибудь, ты должен следить за Спартаком.

Когда Эвтибида произнесла это имя, щеки ее покрылись ярким румянцем.

– О, что касается Спартака, то вот уже месяц, как я следую за ним по пятам не только ради тебя, но также ради себя самого или, лучше сказать, ради Суллы.

– Что?.. Как?.. Что ты сказал?.. – воскликнула, вдруг оживившись и подбегая к Метробию, куртизанка.

Метробий осмотрелся кругом, как бы опасаясь, что его услышат, и затем, приложив указательный палец правой руки к губам, сказал вполголоса:

– Это мое подозрение… моя тайна, и так как я могу ошибиться и вмешиваюсь в дела Суллы… то не скажу об этом ни одной живой душе, пока не подтвердятся мои предположения.