Спартак

– Как бы не так! Народ осуждает его непомерную роскошь.

– Не народ осуждает его, а патриции, которым завидно, что они не могут жить так, как он.

– А знаете ли, в этом году случится что-нибудь необычайное.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что в деревне Аримино произошло небывалое чудо: на вилле Валерия петух заговорил человеческим голосом.

– Да?.. Ну, если это правда, так действительно должно случиться что-нибудь необычайное…

– Если правда!.. Да весь Рим говорит об этом. Сам Валерий, вернувшись сюда из Аримино, рассказывал это; и вся его семья, и друзья, и слуги говорят то же самое.

– Чудеса! – пробормотал Апулей. Он был чрезвычайно суеверен и религиозен, поэтому слух этот произвел на него сильное впечатление: он крепко задумался о значении этого чуда, считая его за предостережение свыше.

– Авгуры уже собрались, чтобы разгадать тайный смысл этого удивительного явления, – громко заявил Варин и, подмигнув атлету, прибавил: – Что касается меня, то хотя я и не авгур, значение этого чуда ясно мне как день.

– О! – вскричал Апулей с удивлением.

– Нечему тут и удивляться.

– Ого! – воскликнул на этот раз насмешливо клиент Марка Красса. – Так разъясни же его и нам, если ты понимаешь его смысл лучше самих авгуров.

– И разъясню. Это богиня Веста, разгневанная поведением одной из своих жриц, посылает предостережение.

– Ха! ха! Понимаю! Отлично сказано! Наверное, так оно и есть, – со смехом сказал Кай Тавривий.

– Завидую вам, что вы так хорошо понимаете, а вот я так признаюсь, ничего не понимаю в этом случае.

– Полно морочить-то нас!

– Клянусь богами, не понимаю.

– Ладно! Варин подразумевает преступную связь весталки Лицинии с твоим патроном Крассом.

– Ложь и клевета! – с негодованием вскричал верный клиент.

– Это такая гнусная ложь, о которой и думать-то не следовало бы, а не только говорить.

– И я то же говорю, – иронически заметил Варин. – Но поди разуверь этих добрейших квиритов! Они хором кричат о святотатственной любви твоего патрона к красивой весталке.

– Повторяю вам, что это клевета.

– Слушай, любезный Апулей, с твоей стороны понятно и похвально отрицать это, но нас ты не проведешь, клянусь Меркурием! Любви не спрячешь; она просится наружу. Если бы Красс не любил Лицинию, то не сидел бы возле нее на всех публичных собраниях, не осаждал бы ее своим ухаживанием и своими нежными взглядами. Ведь мы понимаем, что это значит, и сколько ты ни тверди «нет», а мы все-таки будем говорить «есть».