Обыкновенная история

– О чем ты, дядь Коль, какие тут обиды? Вопрос то пустячный. Ты же мне… ты же здесь ведь не…, – я стал озираться по сторонам своего убогого жилища, пытаясь придумать потраву, которая могла бы в моих глазах оказаться «существенной». Не представив себе таковой, я сказал, что первое пришло мне на ум. – Ты же ведь случайно это все, да?

– Еще как случайно, мля!

– Ну раз так, то давай по второй…

«Отпущение грехов» закончилось, когда с речки уже вовсю тянуло вечерней сыростью, а дяди Колина коза сама прискакала домой, волоча за собой веревку с колышком, и дерзко заорала на него простуженным басом, требуя вечерней дойки.

На следующий день, едва стала заниматься заря, раздался настойчивый стук в мое окошко.

– Саня, Сааняя, спишь ты что ли там ишшо?

– Ужо нет. – раздраженно ответил я, одной рукой отворяя створку, а другой яростно потирая себе глаза. – Ну, чего тебе еще, неутомимый?

– Молочка вон принес, утрешнего, – протянул он мне пол-литровую не очень чистую банку, из которой невыносимо несло ядреной козлятиной.

Я только сонно махнул рукой.

– А я… это, ты учти, это ведь не нарочно я. У нас электричество вчерась с утра – бздык и упало! Пока электрики туда-сюда. Потом обрыв в Волковичах пока нашли. Пока то-да-се, а мне ехать-то надо, сам понимаешь, Саня. Ну я и того, черт дернул.

– Вот теперь все на свои места, наконец-то, встало, прямо камень с души упал, – ухмыльнулся я, не став уточнять, что моя халупа запитана от той же линии, что и его.

– Стыдно мне что-то, – косил он своим лукавым взглядом в сторону стола, где красовались следы нашего вчерашнего застолья.

– Перехватив его взгляд, я экстренно наполнил ему стакан Араратом где-то на треть.

– А, вот так если?

– Так-то оно получше, конечно, но все равно стыдно ишшо.

Чтобы закрепить его душевное исцеление, я дал ему с собой остатки вчерашней бутылки.

Тем не менее муки совести у дяди Коли продолжались все выходные. Он приходил ко мне с покаянием по утру, приходил жаловаться на себя в обед, не забывал он, впрочем, заглянуть, бия себя в грудину, и к ужину. Каждый раз он не откланивался до тех пор, пока его душевная травма полностью не зарубцовывалась.

На прощанье я вручил ему две бутылки Столичной. Для профилактики.

III

И вот на днях, совершено неожиданно, раздался звонок.