О любви на собачьем

Иногда по вечерам мне не хватало стука по компьютерным клавишам (хотя на одинокую звенящую тишину мне с моей соседкой-бардом жаловаться не приходилось), было жалко всех смешных прозвищ, которые мы с Антоном давали друг другу, а теперь они стали ничьи, было обидно за нашу коллекцию кошачьих статуэток, с которой я теперь не смахиваю пыль по утрам, было жаль запланированных поездок, в которые мы так и не успели съездить, – и было больно за нашего нерожденного ребенка.

Когда я забеременела, муж погрузился в сосредоточенную задумчивость и долго переваривал эту новость («Рано! Мы не готовы! Я не готов!»), а я была ужасно рада.

Врачи меня хвалили: какая хорошая здоровая мамочка. Мне все нравилось: мои наполненность, осмысленность и причастность к чудесному, то, что в животе потихоньку растет живой самостоятельный человек, похожий на меня и любимого мужчину. Я поправилась на два размера, трикотажные кофточки едва прикрывали живот, а я гордилась, гладила новую чудную выпуклость, обтягивала красивыми платьями и на улице придерживала рукой с гордой улыбкой.

А потом я уехала за город, сидела на свежем воздухе под пока еще теплым осенним солнцем и была счастлива, счастлива, счастлива. Я радовалась тяжести в ногах, тому, что у меня начали ломаться ногти, тому, что часто стала бегать в туалет и тому, что существо внутри меня каждое утро напоминало о необходимости плотного завтрака. Все это было свидетельством того, что кто-то во мне живет, питается мной и развивается. И все складывалось так прекрасно и радужно – и даже Антон перестал хмурить брови.

А затем как-то вечером, собираясь ложиться спать, я увидела на белье капельку крови – маленькое пятнышко. Ерунда? Я даже не волновалась. Мы живем в современном мире, врачи могут творить чудеса, я сейчас позвоню в скорую – и все будет хорошо.

Потом приехал врач, пожилой, опытный и очень добрый. Мы съездили в больницу, там меня долго мяли во всех местах, мне было смешно и щекотно. Но взгляды врачей становились все серьезнее и серьезнее, и я подавилась новым смешком.

Оказалось, было уже поздно: посреди свежей нежной золотой осени я перестала быть матерью.

Я так устала, что не было сил думать. Меня раздражало, как сочувствующе все на меня смотрят, как Антон гладит меня по руке, как светит в глаз припадочная больничная лампочка – меня вообще все раздражало и хотелось спать. Я подписала отказ от госпитализации (ручка противно скреблась и царапала бумагу), а дома тут же легла.