В лабиринтах вечности

 – И что ты здесь видишь? Здесь же почти ничего не видно!

– Нет, имени нет! Или… смотри, ты прав, иероглифы нанесены так, что их фактически не видно, и я думаю, это сделано специально!

– Зачем?

– Видишь ли, Рамсес отправил свою дочь в царство Осириса без погребения, без имени, тайно, явно желая, чтобы она никогда не достигла бы полей Истины или, как они ещё говорили Дуата, и чтобы её душа вечно скиталась между мирами и страдала! Он проклял собственную дочь, а посему приготовил ей страшную смерть – оставив без имени и должных инструкций.

– О боже, что бедняжка могла такое совершить, чтобы принять такую страшную смерть?

– Да, нет! Это я так просто сказал, для большего, так сказать, трагизма… Такого не могло бы быть! Но!.. Но она полюбила хабиру! – сказал Хамид, задумчиво проводя пальцем по иероглифам, еле видимым на камне. – Полюбила Хабиру! Еврея!

Когда он произнёс последнее слово, словно лёгкий вздох послышался у Сергея над самым его ухом, он оглянулся… Никого! Вопросительно посмотрел на Хамида – тот был спокоен и невозмутим.

«Показалось?! Наверное, ветер?!»

Сергей пробормотал:

– Там так и написано?

– Да! – чеканно произнес Хамид, и, тыкая в каждый иероглиф пальцем, чётко и жестко выговаривая каждую букву, словно теперь сам хотел ещё раз убедиться в том, что произошло здесь тысячелетия назад и самому уверовать в правильность такого поступка фараона.

– Полюбила еврея и была проклята Рамсесом и оставлена здесь на вечные муки!

К его интонации примешивалась национальная неприязнь арабов к евреям, а также арабский максимализм к любым неповиновениям родительской воле, да так, что последние слова звучали, как одобрение жестокого поступка разгневанного отца. Его слова откликались в звонких скалах и, устремляясь вниз на равнину, они рокотали, как воды Нила, и, бушуя и клокоча, несли только ненависть и презрение.

Сергей замер, его сердце сжималось в холодных тисках и с каждым произнесённым Хамидом словом, и с каждым вздохом ему становилось всё хуже и хуже, словно кто-то невидимый холодной рукой пытался порвать ту жизненную нить, что связывала его сердце с миром.

– Не кричи так! – прошептал он, одной рукой хватаясь за сердце, другой пытаясь остановить Хамида.