Нефертити – красота грядёт

– Кто ты? – улыбаясь, спросила она, осторожно высвобождая руку.

«Она прекрасна… улыбка очаровательна… уголки губ чуть поддёргиваются, а голос… голос, как песнь соловья на утренней заре… она что-то сказала… Что она сказала?» Тутмос словно лишился дара речи. Он промычал в ответ, как гигантская статуя фараона[26 - Так называемые Колоссы Мемнона, статуя Аменхотепа III по утрам издавала протяжный стон.], которая по утрам издаёт тревожные звуки над долиной, что расстилается у её ног.

Тутмос окаменел, он боялся пошевелиться.

Происходящее было видением, сном. Он стоял как истукан, и только мозг скульптора сосредоточенно работал: он запоминал каждую чёрточку, каждый взмах ресниц и все линии, и пропорции её лица. Тутмос впитывал, запомнил всё и зримо наслаждался ею целиком, и каждой чёрточкой отдельно.

– Этого не может быть! Ты немой? – не дождавшись ответа, переспросила она, и осматривая его достаточно откровенно. Она уже немного оправилась от потрясения, и обычное игривое настроение вернулось к ней.

 – Жаль, – сказала она уже скорей самой себе, – а такой красивый, как бог!

От этих слов у Тутмоса перехватило дыхание. Если до тех пор он напоминал статую, издающую хотя бы мычание, то сейчас он превратился в сфинкса с ничего не выражающей глупейшей улыбкой на лице. А Нефертити не унималась:

– Немой спаситель! Это хорошо! Не скажешь никакой глупости, и не расскажешь никому, как спасал царицу Египта.

Жаром окатило Тутмоса: «Я был прав!»

– Вот посмеёмся с Бенремут – меня спас немой… – Она продолжала что-то щебетать, а Тутмос ничего не слышал, он был поражён тем, что произошло, и наслаждался тем, что видел пред собой…

Эти несколько мгновений озарили их, наполнили сердца лучезарным светом и полностью изменили их жизни…

* * *

Но вдруг вспомнив, что ей не следует даже заговаривать с простолюдином, она холодно, как подобает царице, поблагодарила Тутмоса за спасение и, резко повернувшись, пошла по уже опустевшей улице.

Тутмос так и остался стоять, смотря ей в след.

Оцепенение прошло только после того, как знакомый мальчишка, пробегая мимо, окликнул:

– Ей, Тутмос, чего стоишь?

Тутмос проводил взглядом убегающего мальчугана, повернулся и побрёл обратно в свою мастерскую. В его голове зарождалось нечто, чему ещё не было названия, но он чувствовал, что идея начинала развиваться и обретать вполне зримые формы. И эта работа мозга заставляла всё его тело двигаться быстрее и быстрее.