В объятиях деспота

Последние обретают свободу, а вот первые… Их участь незавидна. А король Моргват ценит только свою жизнь.

Тронный зал пустой. Но это ненадолго.

Царапая обивку кресла, я устало смотрел на все эти лица. Бесконечный день высушивал меня. До вечера ещё целая вереница утомительных часов, дел и решений. Только былой бодрости не было. А возбуждённый Хонрак внушал мне ненужные мысли: дракона беспокоило только одно.

Власть.

Все земли должны принадлежать нам. Зачем? Мне это неизвестно.

Барабанил пальцами по подлокотнику и всматривался в Дорла.

Его выцветшие от времени глаза смотрели на меня беспристрастно. Иногда начинало казаться, что все последователи Хонрака бездушные каменные изваяния. Кроме Ролада, пожалуй.

Время близилось к полудню, а я бы желал полночь.

Сейчас в этом зале собрался весь цвет не только столицы, но и всей страны. Кроме тех «сливок», что успел забрать с собой Моргват. Но с этим разберусь позже.

Для начала нужно решить насущные проблемы. Вот их мне сейчас и подкинули.

Похоже, утреннее предупреждение показалось им шуткой.

Дорл уже доложил мне суть дела.

Я велел собрать всё золото и припасы, проверить их и обеспечить едой не только войско, но и тех, кого мы привели в Фарсон. Найти крышу над головой. Кое-кто решил, что их дом и нажитое непосильным трудом принадлежит только им. Что милость Моргвата, трусливо поджавшего хвост, перехватил я. Под стягом Хонрака милостивой может быть только смерть. Без мучений.

Два советника, управляющий, казначей, даже какой-то министр.

Дракону такая свита не нужна. Ему достаточно меня и чёткого разделения обязанностей. Без лизоблюдства, лести и подхалимажа.

Дорл коротко выдохнул и скосил на меня взгляд. Провинившихся он выстроил в ряд по левую руку, по правую стояли остальные. Среди них я чётко разглядел островок женской красоты. В его центре горделиво красовался Ролад.

Хм, вот значит как выглядит очередное ярмо на шее? Не хватит дней в году, чтобы уделить время каждой, доставшейся мне вот так.

Да и желания тоже.

А Хонрак всегда щадил женщин и детей и никогда не позволял бросать их на произвол судьбы.

И вот те, что стоят слева, не хотят делиться с теми, кто справа, и с теми, кто кормил их, кто платил в казну. Но своя шкура дороже.

Все терпеливо ждали моего решения, а я страсть как устал. От омерзения хотелось помыться. Даже мои испачканные сапоги не так воняли, как эти надушенные и напыщенные хлыщи. Они смердели нещадно.