Волны идут

 – Вы, должно быть, устали. Можете остаться здесь, у нас есть свободные комнаты.

– Спасибо, – буркнул Глеб. Когда Лора скрылась в доме, он огляделся по сторонам и обратился к молодой паре за ближайшим столом:

– Здравствуйте!

Люди лишь бросили на него короткий взгляд и продолжили тихий разговор.

– Добрый вечер! – повторил Глеб, приблизился к столу и уловил отрывки их речей. Они не смотрели друг на друга – они говорили сами с собой. Мужчина что-то бубнил и вглядывался в ладони, которые держал перед лицом.

Страшная догадка озарила Глеба, и он сразу направился вдоль столов, прислушиваясь к голосам, вглядываясь в лица, на которых недуг так или иначе оставил свой след. Скрытый от беглого взгляда, но яркий и очевидный, если хоть немного приглядеться. Игральные карты на столах раскладывались в ряды по цветам, мастям и числам, холсты на мольбертах покрывали то беспорядочные цветные пятна, то странные сюжеты, что было невозможно истолковать.

– Вот, позвольте мне обработать рану, – рядом вдруг оказалась Лора. Несколько мгновений Глеб вглядывался и в ее лицо.

– Так все эти люди… – он попытался сказать «сумасшедшие», но слово будто застряло у него в горле.

– Да, это приют, – Лора осталась совершенно невозмутимой.

– Особых, – он фыркнул, стараясь больше не смотреть по сторонам, откупорил флакон с антисептиком и приподнял край рубашки. – Что же вы не называете вещи своими именами?

– А почему вы сами не сказали, кем их считаете? Поверьте, мы избегаем этого по разным причинам. Я так понимаю, вы не собираетесь остаться у нас?

– Правильно понимаете, – Глеб снова поймал себя на грубости. – Я, конечно, благодарен вам и за предложение, и за антисептик, и за…

– Не утруждайтесь, – Лора протянула ему тяжелую холщовую сумку, что все это время висела на ее плече.

Глеб кивнул и отправился дальше: через площадь к незнакомой окраине города. Он действительно не хотел оставаться. Как и полагается, еще с пеленок в нем воспитывали вежливость, деликатность, сочувствие – некий набор обязательных душевных качеств нормального человека. Но пресловутое сочувствие никогда не побуждало его к действиям.