Жидкий Талмуд – 25 листков клёна

Рассказчик поделился образом той: полусапожки расшнурованы, изумруды в шали, глазах и локонах, – и объятие – теплее солнца июльского. Незнакомка утерялась – так расходятся судьбы, чтоб встретиться чрез тысячу дней – или один – и высказать недосказанное.

Рассказчик поведал об одержимости – и путешествии, где город каждый – встречал надписями почерка одного, – встречал Рассказчика его именем, Странника. Божество навестила Странника – дотронулась лица и привнесла ощущение бесконечного парения над бессмыслицей мирского, – представила минувшее в иной ипостаси.

Странник рассматривал Жизнь – каждый уголок той: пересматривал каждую секунду и аспект под сотней, тысячей взглядов, – чтоб отыскать Божество в калейдоскопе воспоминаний.

Божество выпорхнула из закулисья – и слушала отрывки Истории Историй, очарованная. Странник сыграл произведения – что изучал в доброте памяти Таинственной Незнакомки с именем Богини Мира. Нимфа слушала сомкнувшего глаза – сомкнула глаза и заскользила по Воздуху, навстречу воссоединению.

Ночь вернула Таинственную Незнакомку Страннику, Странника – Таинственной Незнакомке, а Зрителю – покалывание в груди, что Древние звали Жизнью. Мечта исполнена, Странник, Незнакомка, Мечтатель, Вселенная: Занавес поднят – бесконечность вносится ветерком и встречает разминувшихся в зеркальной комнате. История чередует историю, – свитает Историю Историй, новую всегда, каждому – свою.

Занавес

Мечты

Исполненной

?Равно ли вспоминание грезы – вспоминанию действа, – и равно ли вспоминание прожитого в произведении – вспоминанию прожитого в “яви”? – ответ утвердительный, решение – за Тобой (не оборачивайся – уже готово дотронуться плеча ладонью мокрой)

Глава Двадцать Первая

Сэнсей пообещал пустить меня на мисо – «Если не исцелишься за три дня – нож спасёт тебя, а ты прокормишь меня месяц-другой» – и был весьма аргументирован.

Угроза сменила центр и покинула поля контроля – пора ответить себе, хочу ли жить. Жар затесался в голове и, откуда знать, кипятил кровь чувственную, на напиток не для меня.

Минуты, годы и часы, смешались и затерялись. Небо смотрит мне в глаза. Сэнсей принёс чучело белки – та рассматривала меня, пишущего, спящего и обессиленного.

Птицы пели – но хотелось ли мне слышать их, или дар слуха не стоил чувства моего? Мир зримый – истинный ли: исчезаешь – едва моргну.