Горбун, Или Маленький Парижанин

– Мне! Мне! Мне!

Пероль и его подручные не знали, кого слушать. Неистовство нарастало. Когда пошли последние номера, казалось, вот-вот начнется кровопролитие. Девятьсот сорок второй номер, тот, в котором было всего два с половиной фута, был уступлен за двадцать восемь тысяч ливров. Пероль громко захлопнул записную книжку и объявил:

– Господа, торги закрыты.

На миг воцарилась небывалая тишина. Счастливые обладатели клетушек ошеломленно переглядывались. Гонзаго подозвал Пероля и распорядился:

– Очистите зал!

В эту же секунду в дверях, ведущих из вестибюля, появилась еще одна группа – придворных, откупщиков, дворян; они пришли засвидетельствовать почтение принцу Гонзаго.

– Входите, господа, входите! – пригласил их Гонзаго. – Сейчас мы отправим всех этих людей.

– Входите, – добавил Шаверни. – Эти добрые люди, ежели захотите, уступят вам свои приобретения по двойной цене.

– И совершат большую ошибку, – заключил Навайль. – Привет, толстяк Ориоль!

– А, так вот он где, Пактол[41 - Пактол – небольшая речка в Лидии, в которой, по преданиям, в древности добывали золото; в переносном смысле источник богатств.

Ориоль был весьма многообещающий молодой откупщик. Среди прочих здесь были Альбре и Таранн, оба финансисты, барон фон Батц, благонамеренный немец, приехавший в Париж в надежде познать в этом городе все разновидности разврата, виконт де Лафар, Монтобер, Носе, Жиронн, все гуляки и распутники, все дальние родственники или уполномоченные дальних родственников Невера; принц Гонзаго созвал их на торжественный семейный совет, о котором упоминал господин де Пероль и на котором нам вскоре предстоит присутствовать.

– Как распродажа? – поинтересовался Ориоль.

– Неудачно, – холодно ответил Гонзаго.

– Ты слышал? – прошептал в укрытии Плюмаж.

Галунье, стирая со лба крупные капли пота, сказал:

– Он прав. Эти петушки позволили бы ощипать себя до последнего перышка.

– Господин Гонзаго, вы потерпели неудачу в делах? – воскликнул Ориоль. – Да быть такого не может!

– Судите сами. Последние места я сдал одно за другим по двадцать три тысячи ливров.

– В год?

– В неделю!

Новоприбывшие воззрились на будущие клетушки и на тех, кто их приобрел.

– Двадцать три тысячи! – в совершенном изумлении повторяли они.

– Надо было начинать с этой цифры, – сказал Гонзаго. – У меня была почти тысяча номеров.